Парень из нашего времени

Глава 7

О народных сказках, легендах, преданиях или о том, что «Самозванцы! Шаг вперед!»
Отряд Хэя Хайсбона уменьшился на два с половиной десятка человек, из коих пятеро валялись утыканные стрелами до состояния ежей, четырнадцать висели в живописном беспорядке на близь стоящих деревьях, а еще шестеро пополнили собой мой отряд. Причем за каждого из них поручились местные крестьяне — что не насильники, не садисты и не совсем уж отмороженные бандюки. В принципе, оказались вполне нормальные люди — с некоторой натяжкой и поправкой на обычаи Деналаги, будь она трижды не ладна!
Мы снова стоим вокруг Дэйрволда, готовясь штурмовать этот чертов манор, но только теперь уже по серьезному, до конца. Мое войско расположилось в живописном беспорядке вокруг частокола, на почтительном расстоянии, дабы стрелы осажденных не нанесли слишком серьезного ущерба. Правда, расстояние было определено опытным путем, и десятка два крестьян уже находятся в медсанбате. Конечно, до настоящего медпункта ему очень далеко, но все же там есть десятка полтора женщин, сведущих во врачевании ран народными средствами, и пожилая пара, про которую шепчутся, что «они знают!» Что конкретно они знают, мне не сообщали, но я лично видел, как седой старец вытащил у очередного бедолаги стрелу из бедра, потом провел рукой, пошептал что-то и кровь, бежавшая до того ручьем, остановилась. Кашпировский, млять!..
На всякий случай, если появятся какие-нибудь враги с тыла, я велел поднять над своим медсанбатом флаг Красного Креста. Что-то я такое читал или слышал, что символ этот очень древний, и пользовался уважением даже в темные времена, так что может и защитит раненых в случае непредвиденной угрозы.
Из соседней деревушки Вормс к нам подвалило еще человек пятьдесят, желающих принять участие в общем веселье, так что дела у осажденных — дрянь. Собственно, об этом я и сообщил осажденному гарнизону манора, который совсем недавно имел честь штурмовать.
Парламентером вызвался идти Малютка Джонни. Подойдя на полет стрелы, он громко крикнул, что он — парламентер, и Робин в капюшоне честно предупреждает всех живущих в маноре: если они станут стрелять в парламентера, то после штурма пощады не будет ни кому.
В маноре вняли предупреждению, и стрелять не стали. Подойдя вплотную к стенам, Джон закинул на стену написанное общими усилиями Энгельрика, отца Тука и меня письмо, привязанное к увесистому булыгану.
Письмо, адресованное непосредственно сёру Сайлсу, было кратким по тексту, но весьма емким по содержанию. Собственно, оно и содержало всего три фразы и подпись. «Хочешь жить — прикажи открыть ворота, и выходите с поднятыми руками. Клянемся Господом нашим, Иисусом Христом, что отпустим тебя, твою семью и тех, кто захочет уйти с тобой, правда, без оружия, денег, драгоценностей и лошадей. Времени на размышление — до заката, после чего — штурмуем и убиваем всякого, кого сыщем в маноре. Робин Гуд и его молодцы из зеленого леса».
Про Робина Гуда это я сам придумал! А что? У меня уже даже монах появился, почти как тот, настоящий Тук. Ну, пьянь, как минимум, такая же! А все остальное — так даже лучше! Вот только окружали Робина люди куда как интереснее, чем. О-па! Ты глянь!..
Ворота манора медленно открылись, и к нам двинулась весьма странная процессия. Впереди шагал явно священник в развевающейся рясе, худющий — не толще креста, который он нес в руках, точно замполит — полковое знамя. За ним семенила женщина лет эдак. кой черт! Понятия не имею, сколько ей лет! Вот Марион — не та, что лять, а та, что бывшая подружка моего покойного «папаши»! Выглядит на сорок, мозгов — на пять, а на самом деле ей — двадцать семь! Так что передовая тетка была в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти, включительно. Следом шли две женщины, полностью закутанные в плащи, с лицами скрытыми капюшонами. Еще дальше тяжело шагал старик, опиравшийся на длинный резной посох. И замыкали всю эту гоп-компанию пятеро девчонок в крестьянских платьях, по виду — служанки. Они, надрываясь, тащили на носилках кого-то или что-то, по виду — очень тяжелое, накрытое полотном. У ворот стояли воины — десятка полтора — и внимательно смотрели, что будет дальше.
Подойдя ко мне, процессия встала, как вкопанная. Повисла пауза, а потом священник, взмахнул своим крестом, как рыбак острогой и возопил:
— Изыди!
— Чего?
— Изыди!
— Куда?
— Изыди, нечестивец!
— А-а, так ты в этом смысле? Святой отец, — я обернулся к Туку, — вот тут просят изойти. Как ты считаешь: исходить, или ну его?
Отец Тук подошел поближе и неожиданно пихнул «крестоносца» своим внушительным животом так, что тот с трудом устоял на ногах:
— Сам изыди, брат мой во Христе!
Худой священник очумело уставился на нашего толстяка, а затем с криком «Исчадие диавола!» попытался стукнуть его своим крестом. Результат был вполне предсказуем: фриар Тук отобрал у доходяги крест, а самого дистрофика несильно, чуть ли не дружески пихнул в грудь. Но доходяге и этого хватило с избытком. Издав нечленораздельный вопль, он отлетел и шлепнулся на тощую задницу прямо под ноги служанкам.
От неожиданности те уронили свою ношу, и с накренившихся носилок с шумом и матом рухнуло тяжеленное тулово, которое, впрочем, тут же заворочалось и с трудом встало, утвердившись на двух ногах.
— Ты кто?
Тулово зыркнуло на меня яростным взором и в свою очередь поинтересовалось:
— А ты кто?
— Ну, допустим, Робин Гуд.
— И что тебе надо от моего манора, грязный разбойник? Что я тебе сделал, что ты уже второй раз осаждаешь меня? Я не враждовал ни с тобой, ни с твоим отцом.
— Неужели? Ты хочешь сказать, что ни ты, ни твои люди не принимали участия в том бою, когда был предательски захвачен и подло убит мой брат, Робер? И никто из твоих людей не помогал червиву захватить Джильбера Хэба, который заботился обо мне как о родном сыне? — Судя по реакции на мои вопросы, я угадал, и потому, не став дальше развивать эту тему, перешел к следующему вопросу, — Тебя звать-то как, терпила?
— Я — сёр Стефен Сайлс, а ты кто та. — тут он вдруг замер, схватился за сердце и вылупился на флаг Красного Креста.
— А чего ты не сам шел, как я требовал, а тебя несли?
— А. ва-ва. ик.
— Исчерпывающее объяснение. Ранен, что ли?
Сёр Стефен икнул еще раз и закивал с такой частотой, что я испугался, не оторвется ли у него голова?
— И сильно ранен? В смысле — куда?
Чтой-то на этого сёра ступор напал. Говорить не может, уперся взглядом во флаг Красного креста и стоит, болезный, только взмыкивает. Однако на мой вопрос все же ответил: показал рукой на себе. Понятно. Попала бы стрела на пару пальцев пониже — отбегался бы сёр Стефен. Кирдык.
— Ладно, — я махнул рукой стоявшим поблизости бойцам. — Парни! А ну-ка, взяли этого сёра и к лекарям. И смотрите у меня: без мародерства и грубостей! Пока.
Нет, все-таки своих парней я выдрессировал по полной! Может, кто-то из них и имеет на сёра зуб, но мои приказы выполняются беспрекословно и моментально. Скрестили копья, как на тренировке усадили раненого, и помчались чуть не галопом к лепилам, при этом аккуратно придерживая транспортируемого, дабы не свалился. Так, ну¬с с этим вопрос решен. Теперь с семейством его поговорим.
Я подошел к тетке, которая тоже вылупилась на флаг медсанбата и застыла вместе со своими дочерьми.
— Мадам, — она вздрогнула и повернулась ко мне. — Мне очень неудобно отвлекать вас, но.
— Цацки сымай, — закончил мою мысль мой беспутный замполит Тук. — И платье тоже сымай. Да не боись, — добавил он, успокаивая пленницу, — Никто ни на тебя, ни на дочек твоих толстомясых не полезет. Командир, — широкий жест толстой ладони в мою сторону чуть не сбил меня с ног, — командир велел, чтоб без согласия не трогали. Только добровольно.
Точно зачарованная тетка сняла с себя ожерелье, вынула из ушей серьги. И вдруг рухнула передо мной на колени:
— Ваша светлость! Прикажите вашим людям не позорить нас!
— Но мадам, мне кажется, аббат уже объяснил, что ущерба ваша честь не понесет.
— Ежели сами не захотят — никто не тронет, — подтвердил святой отец.
Женщина смотрит на меня непонимающе, потом до нее доходит смысл сказанного и она принимается кричать еще пуще, что раздевать благородных дам донага прилюдно не позволительно даже королю, что так поступают только с ведьмами и т.д., и т.п. При этом она использует такие аргументы, что становится исключительно похожа как раз на ту самую ведьму, которую и положено раздевать.
— Мадам, да с чего вы взяли, что вас намереваются раздевать донага? Я такого непотребства допускать не собираюсь.
— В рубашках от нас уйдете, — снова вклинивается святой папаша. — Аки младенчики после крещения святого — чистые и невинные.
Может, это было и не самое лучшее ободрение для обалдевших от ужаса женщин, но как ни странно они успокоились. Спокойно отдали свои дорогущие одежды, спокойно взяли взамен какое-то невообразимое тряпье, предоставленное им сердобольными крестьянами, и совершенно спокойно приняли известие, что их служанки не собираются идти с ними. Девицы сообразили, что им значительно выгоднее остаться в отряде — по крайней мере, не придется сразу же отдавать свои платья своим хозяйкам.
В этот момент из медсанбата приковылял сам сёр Сайлс, аккуратно перевязанный и тоже уже «переодетый». Не знаю, где мои орлы отыскали эту дерюгу, в которую он был завернут, но впечатление было не слабым. Настолько не слабым, что невольно я расхохотался.
— Не смейтесь надо мной, ваша светлость! — сёр Стефен гордо выпрямился. — Помните, что военное счастье переменчиво.
— Да ладно, ладно, сёр, не парься. И очень уж не переживай: голова у тебя осталась, руки-ноги — целы, наживешь еще и манор, и добро. Только душевно тебя прошу: помни о том, что твои крестьяне — такие же люди, как и ты
Всем своим видом сёр выражает полное непонимание моих идей гуманизма, равенства и братства. Ладно, сейчас поясню тебе на понятном.
— Запомни и заруби себе на носу! Еще раз узнаю, что своих крестьян в животное состояние загнал — шкуру спущу! С живого, понял?!!
«Шкуру спущу» — это он понимает, потому как тут же грохается на колени и клянется что никогда. что вот гадом будет, если еще хоть раз. да лучше он сам себе руку отрежет!
Аббат Тук отпустил ему и его семейству грехи и коротенькая процессия, напоминающая похороны нищего, уныло зашагала по дороге в Нутыхам. Правда, бывшая хозяйка Дэйрволда уносила с собой «пропуск» — странную грамотку, которую вытребовала у меня на дорогу. Якобы ей было страшно, что их еще какие-то разбойники встретить могут. Черт их разберет, этих сёров и сёрш, может и есть кто еще в лесу, только я не видел. Ну, если женщина просит, то даже снегопад чего-то там не делает, а уж я-то. Короче, Энгельс под нашим со святым папашей руководством накатал странное послание, напоминающее ответ запорожцев султану, я подписал и шлепнул монетку, которую уже окончательно задействовал печатью, и — адью! После чего начались разборки с бывшим гарнизоном сёра Стефана и вдумчивое разграбление манора.
К вечеру все было кончено. Манор горел — горел не слишком ярко, но, не проявляя склонностей к затуханию. Языки пламени озаряли десятка два повешенных: старосту из Вордена, двух судейских, домоправителя Дэйрволда вместе с супругой, о чем очень просили все крестьяне и слуги. Следом шли то есть висели командир стражи с половиной своего отряда и паскудник-капеллан Дэйрволда, который по утверждению вилланов и аббата Тука выбалтывал сёру и его присным тайны исповеди. Завершал этот висячий мартиролог как ни странно манорский повар, который постоянно шарился по деревням и забирал все, что попадалось на глаза. Правда, повесили его не за это, а за то, что он лично укокошил ребенка, пытавшегося отстоять двух приглянувшихся подонку ягнят.
— Командир, что дальше? Какие будут приказания?
Маркс нарисовался. Хорошо соображает взводный! Четко помнит вколоченную субординацию.
— Маркс, уводишь своих ребят и занимаешь оборону по линии Ведьмин вяз — урочище Голой Девки. Энгельс! Энгельс, ко мне!
Статли еще не успел отдать приказы своему взводу, как Энгельрик уже «встал передо мной, как лист перед травой».
— Вот что, дружище. Свой взвод дели надвое. Нечетные номера — занимают оборону на рубеже больших омутов. Стрелять там особо не понадобится, а вот добивать и снова снаряжать ловушки — очень даже.
— Понял, командир. Подберу тех, что покрепче.
— Умница. Четные номера под твоим чутким руководством обеспечивают доставку награб. трофеев в лагерь и сопровождают крестьян. Приглядись по дороге: может, кого- то можно сразу в отряд?
Энгельрик кивнул и умчался, а я пошел со своим телохранителем Малышом Джонни прогуляться в последний раз по манору. А ну как чего ценного проглядели?..
— .Командир?
— Что тебе, Джонни?
— А вот знамя твое.
— Какое «мое знамя»?
— Ну то, что с крестом. Оно у тебя как: в насмешку над ранеными, или. — тут он окончательно замолкает, отчаянно пытаясь отыскать нужные слова.
— А в чем насмешка, не понял?
— Ну. так эта.
Та-ак. Опять начинаются «содержательные комментарии».
— Джонни, будь любезен — сначала сам реши, что ты хочешь у меня спросить, а потом уже спрашивай. Идет?
— Кто идет? — детинушка поворачивается на сто восемьдесят градусов. — Где? Да не, командир — это тебе показалось.
Я тяжело вздохнул и махнул рукой. Ну, ни каких сил не хватит возится с этими идиотами! И почему я только называюсь «Робин Гуд», а не он сам на самом деле?! Как было бы здорово! Да даже если не Робин Гуд, а просто — попасть бы в те времена. В Англию, а не в эту Деналагу, к королю Ричарду Львиное сердце, а не к этому. А вот кстати! Я ведь до сих пор не удосужился выяснить: как собственно зовут короля Деналаги? И где он вообще и в частности?..
— Джонни, скажи: ты знаешь, как зовут нашего короля?
Малютка молча кивает. Блин, дубина тупая!
— Ну, и как же его зовут?
То, что произносит Джон вполне можно понять и как «Рейнгард», и как «Рейнджер» и как «Риккардо». Во всяком случае, половина звуков совпадает с каждым из этих имен. Правда, куда деть другую половину — ума не приложу.
— Где он сидит? В смысле, где его манор?
Королевский манор под названием «Тур» располагается где-то на юге, так как именно туда и махнул лапищей Джонни, добавив еще совершенно непроизносимое название какой-то реки, на которой этот Тур собственно и стоит. «Реварстсземзс» — как вам речушка, а?! Это я еще в первом приближении сумел произнести, а чтобы точно выговорить — язык надо в узелок завязать!
— Так значит, король в Туре сидит?
Оказалось — сидит, но не в Туре. Король Деналаги отправился куда-то воевать и попал в плен. Кто там его в плен взял я так и не понял, но, короче, в Туре сейчас этого «Рикенджерарда» не наблюдается. Там сейчас правит его братец Йокан, по прозвищу «Жжён», блин горелый, йокарный бабай! Хотя братец вроде бы и ничего так себе: король- то перед войной всех налогами так задушил, что даже после его отбытия еще года два народ с голоду пух, а братан его налоги приотпустил, хоть раздышаться стало можно. Если у кого хозяин не отморозок — даже и жить получается.
— А вот у тебя знамя — оно королевское, — бухает неожиданно Малыш Джонни. — С ним наш Рейнчирт (Ага! Значит вот как его зовут!) на войну ушел. И сказал, что Святой Георг — наш покровитель.
— В смысле — покровитель Деналаги?
— Нет, не только Деналаги. Всей Энгалянд.
Дивно. Так страна не «Деналага» называется, а «Энгалянд»? Вообще-то, похоже на «Англию» по звучанию. Ага, и на «Ингерманландию», и на «Дойчлянд». На последнюю, кстати, похоже больше всего потому, что язык на немецкий сильно смахивает. По звучанию — вообще не отличить!..
— .Вот ребята и шепчутся: печать, мол, королевскую ставит, а тут еще и знамя.
Хм, так они в простоте душевной полагают, что я — вернувшийся из плена Рейнчирт?
Я было расправил плечи, но тут выяснилось, что несколько наших этого Рейнчирта видали живьем и точно знают: я — не он! Но Энгельс выдвинул гипотезу, к которой склоняются все остальные: Рейнчирт, наверное, «осчастливил» сестру старого Хэба, вот и родился сын, похожих и на Хэбов, и на коронованного папеньку. Сходство с Рейнчиртом уже нашли: тоже рослый, тоже высокий, и тоже местного языка не знает. Он на каком-то другом говорит, на пуатьевистском1, кажется.
Вот на этом месте я призадумался, и призадумался крепко. Судьба, похоже, утомилась поворачиваться ко мне филейной частью и решила показать свою добрую улыбку. Самозванец это занятно. Пугачев не Пугачев, а Гришка Отрепьев царем-то как раз стал, а ведь тоже косил под царского сына. А то, что он плохо кончил, так нечего было на полячке. этой, как ее? На Марине не фиг было жениться и католицизм в России нечего было вводить. А то привел, понимаешь поляков, народ его встретил хорошо, а он начал фордыбачить. Чуть не всю Русь полякам сдал, в Кремль их пустил, их оттуда еле- еле потом Минин с Пожарским выковыряли. Ну уж дудки! Я поумнее буду. Никаких интервентов, а если и будут наемники, то совсем чуть-чуть. Поди, среди рыцарей тоже сыщутся недовольные. Вот их на свою сторону перетащить, и мятеж по полной. Я их научу Родину любить!
Значит нужно только рассказать сказку про чудом спасенного царевича, то есть королевича и.
.За этими размышлениями мы обошли остатки манора и потопали себе в лес, туда, где будем встречать дорогих гостей. В том, что они не замедлят появиться, я не сомневался.
По прибытии в лагерь я решил пообщаться с отцом Туком. Проверить на нем свою легенду про царского отпрыска и вообще. И вот тут меня ожидал сюрприз, да еще какой!..
Стоило мне только поведать первую часть своей «правдивой истории», как мой замполит взревел раненым медведем, грохнулся передо мной на колени, и возопил:
— Я с самого начала знал, ваше высочество! Уж больно вы на отца своего — короля нашего похожи!..
Дальше он понес такую пургу, что я сперва даже и не понял: о чем он, собственно говорит? Но когда понял.
-. Первым делом надо людей на север отправить. Там остались верные вашему венценосному отцу бароны и сёры. Потом — в Вэллис, нанять там воинов. В Пуату сплавать бы надо: может, ваша бабушка, королева Альенор2 поможет вам? А здесь — всех вилланов поднять. Принц Йокан, дядя ваш, да простит его господь, может и неплохой владетель, но по закону прав на трон у него даже меньше чем у вас, ваше высочество.
Аббат Тук болтал без умолку, выдвигая все новые и новые идеи, а я стоял и думал: вот же орясина! И ведь не дурак, вроде. Так что ж он так легко в сказки-то верит?..
На другой день уже весь лагерь знал, что их предводитель — не просто какой-то там Робин Хэб, а Ромэйн — сын Рейнчирта. Которого пленный король сам отправил домой с наказом: посмотреть, как живет простой народ и если только сёры его чересчур прижимают — резать их без пощады! А земли порезанных раздавать крестьянам. И оружие им тоже раздать, потому как сёры допустили, чтобы их монарх в плен попал, а народ бы — у-у-у! Народ бы не допустил! Костьми б лег, но батюшку-царя спас! Так что отныне войско король станет собирать только из крестьян, и тех сёров, что остались верны, но таких мало. Хотя вот Энгельрик Ли наверняка станет сенешалем. Или маршалом. А все те, кто уже в отряде — сёрами. И маноры получат. А червив — гад! И мы его повесим.
На этой волне отряд вырос чуть не втрое, и мне стало некогда заниматься глупостями. Надо было срочно обучать бойцов, потому как возмездие за спаленный манор грядет неумолимо.
И как ни странно, эта легенда еще сильнее сблизила меня и Энгельрика, который, кажется, поверил во всю эту хрень безоговорочно. Он, простая его душа, решил, что раз я — принц и будущий король, то на Альгейде я точно не женюсь. А раз так, то он должен просто усилить натиск. Кстати, он был совершенно не против, чтобы мы с ней иногда продолжали свои «нежные встречи». Видимо, в его рыцарской душе вполне мирно уживались мечты о женитьбе на Альке и сведения о том, что она является королевской фавориткой. Ну, пусть не королевской, но принц — тоже не хило! Единственное, что его волнует, так это дарую ли я Альке дворянство, или нет? А потому вот уже третий день он всеми правдами и неправдами пытается вызнать у меня: есть у меня право возводить в дворянское сословие, или это у меня будет только после официального признания «папочкой»- Рейнчиртом? Японский бог, да если бы я знал, как в этих дворян возводят — всех бы возвел, даже пару наших коров, десяток коз и отрядных сторожевых псов.
Интерлюдия
Рассказывает Бетси — служанка леди Марион
Я опрометью выскочила за ворота, пробежала шагов пять, и сбавила ход. Серьги — вещь, конечно, приметная, а все же, если принц послал в город мужчин, то на бегущей женщине они их, поди-ка и не разглядят. А уж коли разглядят, так вовек не разберут — те это серьги, али нет. Да и вид у бегущей служанки неправильный. Еще прицепится кто- нибудь, да как почнет спрошать: да куда это ты бежишь, да чтой-то у вас стряслось? Эдак и сама в колодки угодишь, и хозяйку свою подставишь.
. Я шла на рынок, а сама так и эдак прикидывала… Конечно, принц влюбился в нашу леди — это уж и гадать нечего. А что? Почему бы ему и не влюбиться? Леди-то — вона какая! Волос вороновым крылом отливает, кожа белая-белая — аж прозрачная, а глаза большие, красивые, синие. Правда грудь у нее не задалась. Совсем маленькая. У меня такие сиськи были, когда я только-только первый раз кровь сбросила. Ну, да для леди это и ничего: не сможет сама ребенка выкормить — кормилицы, чай, сыщутся. А так всем хозяйка удалась: стройная, идет — точно танцует, говорит — ровно колокольчики серебряные звенят.
А уж какая она умная — не передать! Раз как-то принялась нам с Эмм книжку читать, так мы аж заслушались! Там про рыцарей рассказывалось благородных, да про дам ихних, прекрасных. Тоже, ясно, благородных. Уж как мы с Эмм плакали, когда король свою жену, что славного рыцаря полюбила, прокаженным отдал1 — словами не рассказать. Сидим с нею рядышком, покров церковный вышиваем, а сами ревем обе, в три рчья ревем.
. Вот выйдет моя госпожа замуж за королевского сынка — поди-ка и нас с Эмм не забудет. Верное дело! Мы же ей самые что ни на есть близкие служанки — нешто она нас забудет? Не может того быть! А коли не забудет — так быть мне в самом Лондоне при королеве, да не простой служанкой, а самой взаправдашней благородной дамой! Ведь королеве-то простые, поди, и не прислуживают. Вот хорошо бы, да чтобы поскорей.
Как стану знатной дамой — дом себе заведу. Собственный. Большой. Стану свинину и курятину каждый божий день есть! Ну, кроме постов, ясное дело, а так — каждый день! Куплю дом и первым делом заведу кур. Чтоб яйца свои были. А хорошо, наверное, будет: утром госпожу спрашиваешь, не жалаете ли, госпожа моя королева, яичка свеженького выпить? Для лица полезно. От собственных курочек, ваше величество.
И овец заведу. Дюжину. нет, две дюжины. нет — много-много овец! Раз уж я благородная девица — так и пастух у меня будет. Свой! Раба куплю! И тогда уж — коров! Дюжины две. Пожелает когда госпожа сливочек там или маслица, а я тут как тут! Вот, госпожа моя, не изволите ли? Собственные! А коли не пожелает — так я и сама съем.
И свинья у меня будет такая. такая. огромная, как мельничный жернов! Ее в отдельном сарае держать надо будет! Пристройку придется ладить. Ничего, хозяйка наша щедрая, а уж супруг ее будущий — и того щедрей! Серьги-то и в самом деле — красоты невероятной.
А вот как устроимся в Лондоне, да как родится у нашей госпожи сынок — вот уж тогда можно и самой замуж попроситься. Подикось ни один рыцарь не откажется на такой вот благородной да богатой жениться, которая с королевой в дружках, а? Вот и стану я тогда совсем благородной дамой, можно сказать — чистая леди стану. Эх, поскорее бы. Вот как стану благородной леди — непременно в нашу старую деревню съезжу да мимо таверны старого Мика и проеду. Еще закажу у него что-нибудь. «- Эй, трактирщик! — Что угодно, госпожа? — Пива мне, да гляди — свежего!» Вынесет он мне эль, а я попробую да на землю, на землю! «Кислятиной благородных дам поишь?! Вот пожалуюсь королеве — кормить тебе ворон, старый Мик!» Тогда-то он и призадумается, чем это я для его сыночка не хороша была. Не велел ему меня за себя брать — пусть теперь локти кусает!..
-.А ну, постой, красотка!
Ай! Кто это?! Крепкий, рыжий, рожа — самая разбойничья! Что же делать? Закричать?..
— Ты у леди Марион прислуживаешь?
— Д-да.
— Письмеца при тебе нет ли?
Слава Иисусу Христу! А я-то уж напугалась.
— Есть. И на словах еще передать велено.
— Потом, красотка, потом. Сейчас к командиру тебя свезем — ему все и расскажешь.

Глава 8

Об искусстве партизанской войны или о шумном обеде в доме шерифа Нотингемского
На четвертый день после сожжения Дэйрволда в наш лагерь влетели четверо всадников. Трое из них были ребята из разведывательной группы, посланной в Нутыхам, а четвертый — вернее четвертая — смазливая девица. В приличном, хотя и простеньком платье, русоволосая, сероглазая, курносая, короче — полный набор всех тех качеств, которые могли свести с ума любого моего бойца. Но меня они не слишком интересовали: во-первых, у меня есть Альгейда, а во-вторых, я же, типа, влюблен безумно в лять Марион. И это — главное, потому как в ушах у девицы были те самые приметные сережки, которые я послал для служанок «дамы своего сердца». Стало быть это — вести от пылкой возлюбленной.
Вести действительно оказались от ляти Марион. Я уже было приготовился к очередному кулинарному шедевру, но на сей раз, слава богу, все ограничилось письмом. Письмо содержало две страницы написанных красивым, каллиграфическим почерком, после прочтения которых Энгельриком я глубоко задумался.
Вот уж не знаю, какие книги изволила читать моя «несравненная», но чувствую, что набор этот был зело забавен. Если судить по тексту письма.
Ваше королевское высочество, возлюбленный мой господин!
Марион Мурдах, кою ты почтил своей сердечной привязанностью, и которая не смогла устоять перед твоим благородством, шлет тебе свой сердечный привет.
Мужество твое, отвага и воинское искусство перепугали твоих врагов и моего отца — достославного червива, и замыслили они коварный план, дабы извести тебя, остановить твои великие помыслы и погубить нашу любовь!
Остерегайся мой господин, ибо Хэй Хайсбон горя жаждой мщения за те справедливые слова, коими ты заклеймил сего преступника, выступает из Нутыхама, совместно с еще четырнадцатью славными рыцарями, и отрядом из двух сотен и еще двух десятков без одного конных и пятью сотнями и еще четырьмя дюжинами пеших воинов, дабы отыскать твое укрытие, предать его огню и мечу и поразить моего возлюбленного.
Более всего я боюсь, что ты, мой преславный рыцарь, узнав об этом, поспешишь навстречу Хэю Хайсбону, дабы повергнуть его в честном и открытом сражении, стяжав себе новую славу, и прославив еще более мое имя! Заклинаю тебя страданиями Отца нашего Небесного, слезами матери его, Пречистой Девы Марии — остерегайся, ибо самих себя должны остерегаться любящие. Как могут быть бдительными наши опьяненные сердца? Любовь гонит нас, как жажда гонит раненого оленя к реке, как внезапно спущенный после долгого голода молодой ястреб бросается на добычу. Увы, любовь нельзя укрыть!
Молю тебя, мой возлюбленный, береги себя! Твой отряд меньше и может статься, что ты будешь побежден не умением, не силой, не отвагой, а лишь многим и многим числом врагов своих! Утишь свою гордость — не вступай в открытый бой, ибо если что- нибудь случиться с господином моим возлюбленным, я ни единого мига не проживу, оставшись с ним в вечной разлуке. Ежедневно и ежечасно возношу я мольбы к Господу нашему, Иисусу Христу, дабы даровал он мне счастье увидеть моего милого, хоть один бы раз, один бы только раз.
Смерть мне не страшна: если Богу угодно это, я приму ее; но, дорогой мой, когда ты об этом узнаешь, ты умрешь, я в этом уверена. Такова наша любовь, что ни ты без меня, ни я без тебя не можем умереть. Я вижу перед собой твою смерть и в то же время свою. Увы, друг мой, если не сбудется мое желание — умереть в твоих объятиях, быть погребенной в твоем гробу, то я умру одна, без тебя, исчезну в море.
Пусть же Господь позволит мне соединиться с тобой или нам вместе умереть одной мукой!
Вновь и вновь молю тебя, мой единственный и бесценный, мой любимый, мой будущий супруг: остерегайся! Ибо нет и не будет для меня горшей муки, как остаться одной, и если ты не шутил, уверяя меня в своей сердечной склонности, то побережешь себя ради меня.
И так остаюсь в постоянной тревоге и душевном волнении
Твоя до могильной плиты Марион Мурдах
Это ж надо было так накрутить, всего-то сообщая про вражеский отряд! Кажется я перемудрил с изысканностью писем. Кой черт?! Она-то откуда взяла, что я принц?! Я ж ей вроде еще не говорил?!!
— Ваше высочество, — щебечет посланница, прерывая мои размышления, — ваше высочество! Мне хозяйка строго-настрого заказывала: отдам письмо — и чтоб сразу назад. А то они там вконец изведутся.
— Да-да, разумеется. А вот, кстати, милая э-э-э… как тебя зовут, милочка?
— Бетси, с позволения вашего высочества.
— Очень хорошо, Бетси, очень хорошо. А вот скажи-ка мне: сама ты этих воинов видела?
— Видала, видала, ваше высочество! Вот как вас сейчас вижу, так и их! Страшные, мордатые, все в кожаных куртках, с крюками.
Что такое «крюк» я уже знаю. Местная разновидность алебарды. Серьезная такая штуковина.
-.шапки на головах железом окованы!..
— И много их, милочка?
— Ой, ваше высочество, не перечесть! Еле-еле во дворе все поместились.
— А двор у вас?..
Красотка-служанка пояснила, что двор у них «во-о-от такой», и отмерила прямоугольник примерно двадцать на тридцать шагов, поясняя, что ей не раз приходилось засыпать его соломой, а потому двор она знает как свои пять пальцев. А это значит, что в самом лучшем раскладе туда могло вбиться сотни четыре, да и то — пешими. Вот и решай, Роман Алексеевич-свет: служанка путает, или Марион разлюбезная с арифметикой не дружит?
Но тут Бетси пояснила, что это она описала первую часть отряда, с которой педерастический полководец Хэй Хайсбон уже вышел из Нутыхама и двинулся в точку сбора, которая ей не известна. А червив Мурдах с двумя десятками всадников отправился собирать ополчение. И лять Марион осталась дома совсем одна, только с матерью, и ужасно боиться, что меня все-таки ухайдокают, закидав трупами, и потому она «так плачет, так плачет, бедняжечка! Сидит в своей комнате одна-одинешенька, и только молится».
Вот на этом месте меня словно снова молнией шарахнуло. Это что же такое выходит, граждане?! Значит, Хайсбон сейчас встал где-то лагерем, причем рупь за сто — возле леса, чтобы потом далеко не ходить и бойцов своих не утомлять! Червив бродит где-то по этой самой Деналаге, собирая ополчение. А в Нутыхаме кто остался? Никого?! Серьезно?!! Ну-у, ребята, это вас угораздило!..
План действий возник тут же, сам собой. И весь отряд, включая новобранцев, дружно ринулся его исполнять. Ну держись, сёры энгаляндские, сейчас вам Мать-Россия мастер класс партизанской войны показывать будет!…
.Примерно час я угробил на то, чтобы объяснить своему штабу план операции, распределить роли в предстоящем спектакле и привести отряд в боевую готовность И вот я уже топаю по лесу, а следом за мной шагают Маркс и его взвод, в который дополнительно влились еще пятеро солдат и трое крестьян, умевших держать луки. Так что стрелков у нас сейчас целых тридцать семь человек. Это если не считать меня, потому что (я невольно приосанился и расправил плечи) в этом мире такие стрелки как я за пятерых считаются!
Будем надеяться, что небесно-голубой рыцарь Хэй Хайсбон не знаком с тактикой донских казаков и белорусских партизан, а значит, моя находка окажется для него, мягко говоря, неожиданностью. Вряд ли он сумеет отличить настоящее отступление от ложного, вряд ли он сумеет заметить в лесу обходной маневр, вряд ли.
. Твою же мать! За своими мыслями я чуть не вышел из леса прямо на лагерь Хэя. А лагерь-то — вот он, как на ладони. Курятся дымки над кострами, белеют три шатра — должно быть — рыцарских. Бранятся солдаты, всхрапывают лошади и даже истерически, заполошно кудахчет бог весть какими путями попавшая в военный лагерь курица. Наблюдая всю эту сельскую идиллию я размышлял: известно ли этому пидорыцарю назначение часовых?..
Посланные в разведку четверо бойцов Статли сообщили, что если Хайсбон и представляет себе, зачем нужны часовые, то лишь чисто теоретически. Счесть трех караульных, сидящих у самой кромки леса в компании бочонка с элем за полноценный караул я не смог. Ладно, сейчас разберемся с этими убогими, а там.
— Маркс! За старшего! — Я вытащил из ножен тесак, осмотрел лезвие, снова убрал его и, уже двинувшись вперед, не оборачиваясь, велел. — Джонни! За мной.
По пути к посту я изо всех сил пытался внушить Малышу, что его основная задача — прикрывать командиру спину, а не кидаться на всех встречных поперечных с утробным ревом гризли, страдающего несварением желудка. Но так ничего и не добился. Пока я говорил, Джонни усердно кивал головой, но как только мы подошли к часовым поближе, сразу же рванулся вперед, и не успел я ничего сделать, как двое уже валялись на земле в крови и соплях, а Малютка вовсю шарашил своей дубиной размером с хорошую оглоблю, пытаясь достать третьего — на удивление вертлявого субъекта.
Когда караульный в очередной раз увернулся от «тяжелого тупого предмета», я понял, что вот сейчас-то он и заорет. Но он не заорал: стрела из моего лука вошла ему точнехонько промеж глаз.
— Джон, мазер твою за лег и об забор цванцих раз! Я тебе что сказал?! Кто мне спину прикрывать должен?!
Малютка забубнил в том смысле, что он и хотел прикрывать. но ведь они. а чего?.. сами вообще!.. и потом — так тоже хорошо получилось.
— Ладно-ладно, заканчивай самокритику, пора дело делать, — и с этими словами я поднял свой «Bear Attack», примерился и послал стрелу в самый дальний шатер.
Я еще стоял в картинной позе лучника-профи, когда в лагере началось нечто среднее между наводнением в Питере, извержением в Помпее и пожаром в бардаке. Солдатики, еще мгновение назад спокойно занимавшиеся своими делами, теперь бестолково метались по лагерю, налетая друг на друга, хватая свое и чужое оружие и вопя на весь лес. Рыцари, выскочившие из шатров, добавили в этот дурдом «порядка и организованности». Они поминутно хватали пробегавших мимо за разные части тела, дико орали, чего-то требуя, а уж когда появились и кони — веселье таки дошло до точки! Однако Малютка Джон решил, что кашу маслом не испортишь, а потому выскочил из леса, взмахнул над головой своим чудовищным орудием, и заорал, что вот он сейчас лично каждому эту дубинку воткнет, куда следует, и повернет, сколько надо.
По моему стойкому убеждению прошло не менее четверти часа, прежде чем отряд Хэя Хайсбона начал напоминать хоть что-то относительно военизированное. Пехотинцы, наконец разобравшиеся в своем железе, построились в неровную, слегка изогнутую колонну и ломанулись к нам, следом за конниками, двигавшимися в том же направлении строем, представлявшем собой неправильный пятнадцатиугольник. Хотя возможно углов было больше — считать мне было некогда. Выпустив по войскам голубого полководца все пять стрел из наручного колчана, я почел за благо смыться в лес. Джонни, как и положено образцовому телохранителю и адъютанту последовал за мной.
Отбежав метров на сто, мы приостановились и прислушались. Судя по треску, топоту, грохоту и воплям преследователи решили не останавливаться, пока нас не поймают. Ну, мне этого, собственно, было и нужно. Добро пожаловать, гости дорогие!..
Мы в хорошем темпе пробежали еще с километр, а затем резко ушли в сторону от предполагаемого маршрута Хэя и его бравого воинства. Эстафету от нас принял Энгельрик, который вместе со своими бойцами производил столько шума, что даже такая дубина как Хайсбон не смог бы сбиться со следа. Мы с Джоном перевели дыхание, удовлетворенно послушали, как ломятся через бурелом и кусты бравые вояки пидорыцаря и присоединились к взводу Маркса, который бесшумно следовал за карателями на тот случай, если вдруг у Хэя проснется спящий до сей минуты разум и он сообразит, что в лесу его может ждать засада.
Но, должно быть, Хэй Хайсбон и разум были вещи не стыкуемые, потому что бравый пидор пер к заготовленным сюрпризам с упорством обиженного носорога. Я постоянно слышал его команды, и ругань, которой он «подбадривал» своих бойцов. Вероятно, из него вышел бы неплохой ефрейтор, а в части с преобладанием «воинов ислама», то есть там, где мозг — вещь ненужная, он мог бы и до сержанта дослужиться. Я приостановился и огляделся. Итак, если все пойдет как надо, уже через десять минут они вылетят на первый сюрприз.
Отряд Хэя оправдал мои надежды. Его всадники выскочили на открытую поляну, успели заметить, как на другой ее стороне мелькнули несколько человек из взвода Энгельса и, не озаботившись вопросом, почему поляна не истоптана, галопом рванули вперед.
Человек сорок — весь передний ряд — ухнули в замаскированный ров практически одновременно. Ров и сам по себе был достаточным поводом для воплей и проклятий, а если учесть что на дне его располагались заботливо вбитые колья, то над поляной разверзся настоящий ад! Ржут лошади, орут раненые, бранятся уцелевшие, пытаясь выбраться. Конница Хэя осаживает назад, пехотинцы лезут вперед, на помощь упавшим, короче — куча мала. Я обернулся к Марксу и коротко махнул рукой вправо и влево. Тот кивнул и его взвод, повинуясь знакам команд, растянулся в одну линию вдоль кромки деревьев.
Я поднял сжатую в кулак руку, а затем отмахнул вниз. Вот тут Хэй Хайсбон и его люди выяснили, что ров с кольями был первым, но далеко не последним сюрпризом, ожидавшим в нашем лесу незваных гостей. На солдат весенним дождем полились стрелы.
Стрела навесом — штука неприцельная, но от того не менее опасная. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, а кто-то молча осел мешком на землю — кожаный шлем не может защитить от падающей на макушку стрелы. Снова дико заржали, успокоившиеся было, кони, завопили всадники и громогласно заматерился славный Хэй Хайсбон. Ну, так: по колчану примерно высадили — пора и честь знать. Только сперва покажемся, чтобы благородный пидор знал, куда дальше скакать.
— Эй ты! — я слегка высунулся из подлеска. — Ты, ты — в конской шкуре!
Повинуясь отмашке руки, один из бойцов Статли гнусаво затрубил в серебряный рог, обнаруженный мной в сокровищнице покойного батьки Хэба. По идее это должен был быть сигнал вызова, но на мой взгляд это — древний вид акустического оружия, потому как более мерзких звуков я не слыхал даже от засорившееся канализации.
На жуткий хрип рога обернулись все, включая Хайсбона. Я вышел вперед:
— Содомит! Салом задницу смазал? Ну как же так: ведь мы же писали, предупреждали?..
Ого! Не ожидал, что можно с такой скоростью развернуть коня и стартовать с места! Ну, ладно: сейчас я в тебя стрелу вса. Млять! А стрелы-то в наручном колчане — нет! Мать моя! Он же меня сейчас. О-оп!
В последний момент я в прыжке ушел с линии удара. Вот мне только не хватало, чтобы меня на пику накололи! Так, бегом марш!..
.Я мчался по лесу, выписывая петли почище любого, самого чокнутого зайца. Какая все-таки досада, что у человека нет зеркала заднего вида! Приходится полагаться на слух и на интуицию, потому что иначе конный преследователь догонит и — кирдык! Где- то в стороне шумели парни из взвода Маркса, пытаясь видимо отвлечь преследователей на себя, но мне это ничем помочь не могло — больно уж близко был этот сукин сын цвета весеннего неба. Интересно, что случится первым: я сдохну от перенапряжения или он въедет башкой в подходящий сук?..
Мгновения летели и складывались в минуты, а подходящий сук все никак не находился, за то чертов Хэй дважды едва-едва не достал меня своим копьем. Последний раз я увернулся просто чудом и теперь подумывал уже о том, чтобы плюнуть на все, развернуться и попробовать отыграть свою партию с длинным кинжалом против меча. В конце-то концов: пусть у него оружие длиннее и владеет он им лучше, но на моей стороне
— рукопашный бой и подвижность. Готов спорить, что о тех подлых приемчиках, которым меня научили еще в армии, он даже и не догадывается.
Вдохновленный подобными рассуждениями я снова отпрыгнул в сторону, прислонился к дереву и стал ждать, пытаясь восстановить дыхание, пока проскочивший мимо Хэй Хайсбон развернет коня и двинется ко мне. В голове быстро просчитывались два плана: «Что делать, если противник слезет с коня» и «Что делать, если противник не слезет с коня».
Хайсбон соскочил с седла и обнажил меч:
— Сейчас ты умрешь, чертов стрелок. Хотя я хотел бы, чтобы на твоем месте был этот подлый Робин Гуд, не будь я Хэй Хайсбон, сёр де Мартель, граф де Курвуазье.
Вид рыцаря в кольчуге с мечом и щитом не сулил ничего хорошего, несмотря на идиотско-коньячное имя. Ну, да где наша не пропадала?..
— М-да? — так ты еще и разговоры перед дракой разговариваешь? Ну-ну. — И что бы ты с ним сделал?
Пока Хайсбон долго и нудно перечислял все свои примитивные садистские фантазии, я, наконец, отдышался и почел за благо вытащить тесак. Увидев этот клинок, Хэй запнулся, округлил глаза и хрипло поинтересовался:
— Это. Откуда он у тебя?
Я взглянул на пидорыцаря, и вдруг понял все. Так это я, стало быть, твоего любовничка грохнул? Тогда понятно, откуда у него камушки и монеты. Слушай, а если тебя разозлить? Может, ты тогда подставишься или глупость какую сотворишь?..
— Мне подарил его один паренек, — я словно бы задумавшись, отвел взгляд, но краем глаза продолжал следить за Хайсбоном. — Он бежал от какого-то негодяя, который захватил его и изнасиловал. Как же это он рассказывал-то? Ну да, точно: «Из пасти воняет, как из хлева; морда страшная, как у черта жопа; глаза похотливые, будто у свиньи. А достоинство таких размеров, что в шерсти сразу и не отыщешь!» А что? Ты его тоже знал?
Ура! Сработало! Даже не дослушав меня, этот голубой щенок ломанулся вперед со скоростью взбесившегося болида. Меч Хайсбон вращал над головой, что придавало ему сходство с вертолетом и наводило на мысль о том, что «есть одна у рыцаря мечта — высота!»
Пробурчав про себя «только в полетах живут самолеты», я в последний момент бросился ему в ноги. Он ухнул через меня, я добавил пролетающему надо мной благородному пидору ногой, и тот, совершив невероятный кульбит, приземлился, а вернее
— придеревился на солидный дуб, раскинувший во все стороны могучие узловатые корни.
Я встал, отряхнулся и подошел поближе. Хэй Хайсбон лежал передо мной, напоминая вытащенную из воды рыбу. Удар выбил из него воздух, и теперь мог только беззвучно открывать и закрывать рот.
Основательно я его. Ладно, Хайсбон, доброй ночи, передавай чертям привет. Я нагнулся, примерился. и тут в опасной близости от моего уха просвистела стрела, вонзившаяся в дуб. Это на поляну вылетели двое гавриков, явно не из наших.
Один из них отбросил в сторону лук, и потянул из-за пояса топорик, а другой, подняв над головой прямой короткий меч, ринулся ко мне.
Мне сразу стало не разборок с педерастом. Подхватив с земли щит Хэя, я успел отбить удар меча, но мой тесак явно не годился для серьезной драки с двумя вооруженными дикарями. А потому я ни мало не сумняшеся, уцапал меч обморочного Хайсбона и приготовился. Энгельрик поднатаскал меня в бое на мечах, но все же я не чувствовал себя слишком уж уверенным: в местные чемпионы я явно не годился.
Пару раз отмахнувшись мечом, зацепив парня с топором клинком по колену и в свою очередь схлопотав по щиту так, что мне его краем разбило губы, я пришел к выводу что эту сцену из рыцарских времен пора кончать. С силой шарахнув одного из своих противников щитом, я наугад махнул мечом перед собой и рванул от них со всех ног.
На мое счастье меня не преследовали, а, отбежав подальше, я, наконец, смог достать из запасного колчана стрелы, надеть снятый еще во время бегства от Хайсбона релиз и теперь был готов встречать врагов во всеоружии. Впрочем, зачем «встречать»? Расстояние подходящее, ветра нет, разве что ветки. Ну, да это ничего!
Первая же стрела свалила того гада с мечом, из-за которого у меня до сих пор весь рот был в крови. Детина с поврежденным коленом здраво оценил ситуацию и захромал с максимальной скоростью туда, где уже слышались звуки приближения отряда Хэя, разыскивающего, видимо, своего командира.
Встреча с остатками отряда как-то не входила в мои планы, а потому я поспешил в другую сторону. Заблудится в этом лесу мне не грозило, так что раньше или позже я обязательно выберусь к своим. Только тут я заметил, что так и волоку с собой меч и щит славного рыцаря голубой направленности. Забавно, так я еще и с трофеями?..
— .Командир!
С шумом и треском раздвинулся подлесок и на меня вылетел Малыш Джон. Он подскочил ко мне и сразу же начал выяснять, как это меня угораздило остаться одного, и где я раздобыл оружие, и чье это оружие.
Следом за Джонни вышли мои штабные. Аббат Тук браво вышагивал с дубиной на плече. Энгельрик был в полном рыцарском облачении — в кольчуге, шлеме, со щитом на боку и мечом у пояса. Следом выскочила Алька, почему-то тоже в кольчуге и еще трое парней из взвода Статли, в кожаных гамбизонах, с длинными луками и колчанами за спиной.
— Командир, — вперед шагает Энгельс. — Мы тут с ребятами подумали.
Чего я боюсь больше всего, так это когда они начинают думать. Результаты получаются абсолютно непредсказуемые! Вздохнув, я приготовился услышать очередное нечто.
— Хайсбона ты убил, — продолжил Энгельрик. — Это очень хорошо. Отряд его окончательно застрял в Урочище Голой Девки, и не выберется оттуда. Статли постарается. Но даже если кто и выберется, то не раньше завтрашнего утра.
Ну, что ж, это и в самом деле — неплохо. Все сработало, даже без моего участия: вражеский отряд затянули в самое подготовленное место леса — туда, где ловушек почти столько же, сколько воинов в отряде. Причем не только простеньких волчьих ям, пусть бы и с кольями. Нет, там куча всяких хитрых сюрпризов, вроде тех, что ладил в фильме Рембо: падающие бревна, выстреливающие колья, перекидной мост. Оттуда и в самом деле выбраться будет тяжко.
— Молодцы! — сказал я искренне.
— Мы-то что? — Господи помилуй! Аббат Тук смутился? Мир перевернулся! — Если бы вы, принц, не увели в сторону Хайсбона, ничего бы не вышло. А так они без командира остались, сами не соображают, чей приказ выполнять. Вот и.
Ага! Мог бы и сам догадаться. Вот, значит, почему две сотни баранов в доспехах так лихо влетели в приготовленные для них мышеловки. Конечно! Командира нет, и командует каждый, кому кажется, что он знает как лучше. В результате если один командует «Марш!», то второй обязательно рявкнет «Кругом!», просто чтобы доказать, что именно он — главный. Это мы проходили.
— .Поэтому, командир, нужно прямо сейчас выдвигаться.
Чего? Куда это они намылились «выдвигаться»?
— То есть как это «куда»? Мы же тебе, высочество, толкуем, что Нутыхам брать надо.
Та-ак. Приплыли. Вот они — «гениальные идеи». Молодцы, мать их! Значит, пока Маркс с тремя десятками лучников будет гонять остатки отряда Хайсбона, я с остальными тремя, ну, пусть четырьмя, десятками должен взять город, в котором одного гарнизона человек двести? Нет, разумеется, если мне приспичит, то город мы возьмем. Только останется нас после такой операции человека три-четыре. Которых и повесит вернувшийся с ополчением червив. Смешно, хотя.
— Вот что ребята, мы сейчас с вами немного не так сделаем.
.Несколько часов спустя мы въезжали в Нутыхам. Мои спутники очень постарались, чтобы я производил впечатление действительно благородного сёра, а потому вытащили из запасов, сделанных еще папашей Хэбом, все самое дорогое и самое, на их взгляд красивое. В результате мое одеяние наводило на грустные размышления о психическом здоровье как модельера, создавшего этот дивный ансамбль, так и того, кто согласился надеть его на себя. Штаны канареечного цвета, блестящая кольчуга, невнятная обувь, расшитая серебром и украшенная шлифованными камушками, толстенная золотая цепь на груди, меч и ятаган, в трогательном единении висящие на изукрашенном поясе. Венчал все это «великолепие» кипенно-белый плащ, затканный какими-то странными узорами и скрепленный у плеча здоровенной золотой блямбой с зелеными камнями. Если ко всему этому добавить могучего жеребца, совсем недавно принадлежавшего Хэю Хайсбону, на котором я и сидел, по меткому выражению Петра Великого «аки собака на заборе» — складывалось впечатление, что в Нутыхам прибыл бродячий цирк, и я в нем — главный клоун!
Следом за мной двигались Энгельрик в каком-то невообразимом камзоле, одетом поверх доспеха из кожи и стальных пластин, Алька в богатом, хотя и несколько помятом парчовом платье и аббат Тук в церковном облачении ярко-красного цвета, со странной жесткой шапкой на голове и здоровенным золоченым посохом в руках. Шапка была ему маловата, и святой отец то и дело сдвигал ее то на правую, то на левую сторону, приобретая вид одновременно и задумчивый и залихватский.
Сзади на спокойных лошадках, реквизированных в разгромленном лагере пидорыцаря, трусил десяток стрелков, под командованием Малыша Джона. Все они были так же переодеты во что-то очень богатое, очень яркое, очень пестрое и очень странное, с луками у седла, мечами у пояса и копьями в руках. Вместе с ними ехала и Бетси — служанка ляти Марион.
Не знаю, что подумали двое стражников, стоявших у ворот Нутыхама, увидев эту процессию, но видок у них был весьма обалдевший. Энгельс небрежно швырнул им монетку-серебрушку и даже завернув за угол улицы я все еще слышал, как оба славных воина пытались поделить ее между собой, сопровождая процесс дележки громогласной руганью и редкими, но, судя по звуку, чувствительными тумаками. Так, а теперь куда?..
— Ваше высочество, — шепот Бетси бьет по ушам с силой набатного колокола. — Ваше высочество, вы не туда поворачиваете. Нам — направо!
О, черт! Ладно, попытаемся, сохраняя достоинство, повернуть это животное в нужную сторону. Ну-у, почти получилось.
— Энгельс, ты в курсе, куда мы едем?
— К червиву.
— Ты издеваешься? Где его дом знаешь?
— Да.
— Будь добр, поезжай вперед. А то мы по Нутыхаму целый день колесить будем.
.Слава богу! Вот и заветный дом. «Я знаю у красотки есть сторож у крыльца.»
Имеется сторож, имеется. Вон, детина какой. Чуть-чуть мельче, чем Джонни.
— Любезный, сообщи-ка червиву, что Робин. — как-то несолидно выходит. Имя надо бы какое-нибудь позаковыристие, — Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран граф Монте-Кристо желает его видеть.
На лице привратника отразилось полное непонимание, и я от души рявкнул:
— Бегом, я сказал!
Несчастный привратник аж присел от моего командного рыка и залепетал:
— А … ва-ва. светлость. так эта.
— Что еще? — я сдвинул брови, вспомнив рекомендации из старого фильма.
— Эта. стал быть. и-и-и. нет. Да!..
— Что «да»?
— Нет.
Мне уже знакома манера энагляндцев-деналагцев вести совершенно не поддающиеся расшифровке диалоги. Я вздохнул, собираясь с силами и терпением, но тут Энгельрик вдруг подался вперед и несильно стеганул привратника хлыстом:
— Ты как с принцем разговариваешь, хамло?! Пшел прочь! Бегом к хозяину!..
Привратник рванулся с места и тут у меня внутри все оборвалось. Так червив дома?!
Но, сделав два шага, детина резко затормозил и сообщил с глубоким поклоном:
— Нетути его.
— Кого?! — Энгельс уже вжился в роль члена свиты высокородной особы. — Принца нет?! Да за такие слова я тебя!..
— Помилуйте, ваша светлость! — привратник рухнул на колени — Червива, благородного сёра Мурдака нет! Нету его! Оне отъехамши.
Энгельрик открыл, было, рот, чтобы сказать еще что-то, но тут Бетси соскользнула с лошади и бросилась мимо привратника в дом, кивнув ему на ходу. А я внезапно подумал, что если бы я был знатным сёром на самом деле — в жизни не стал бы дожидаться, пока какой-то там привратник соблаговолит открыть мне двери и вообще. И я двинул своего коня прямо на оторопевшего детинушку.
Оказалось, что я выбрал самую правильную линию поведения. Привратник отпрыгнул в сторону, рывком распахнул створку ворот и дернул следом за Бетси, завывая нечто нечленораздельное. Мы въехали во двор.
Вот тут-то мой конь и показал, на что он способен. Вернее — на что не способен! Он был совершенно не способен стоять на одном месте более двух секунд. И никакие мои уговоры не помогали: скотина вертелась так, словно ей под хвост ливанули скипидарчику! После нескольких попыток успокоить четвероногого неврастеника я почел за благо соскользнуть с седла. К счастью это у меня получилось вполне изящно — я даже не брякнулся носом в землю, а умудрился застыть, точно гимнаст, соскочивший с брусьев.
Спешившись, я уверенно двинулся в сторону полуоткрытой двери, за которой, судя по всему, и скрылись Бетси и «хранитель врат». Однако не успел я дойти даже до ступеней — здоровенных каменных дур, уложенных почти ровно, почти пирамидой — как дверь распахнулась, и на пороге появилась уже знакомая мне нянька ляти Марион. Она изобразила на лице самую любезную улыбку, от которой у меня озноб пробежал по спине, и, с трудом поклонившись, проскрипела:
— Добро пожаловать, пресветлый принц.
Так, я не понял?! С чего они все взяли, что я решил пойти скорбным путем Емельяна Пугачева и Григория Распутина? То есть, я, конечно, решил, но они-то, они откуда узнали?!!
А старуха между тем продолжает скрипеть:
— Лять Марион ожидает вас в парадной зале. Как велите управляющему огласить вас?
И не успел я ответить, как Энгельрик тут же сообщил:
— Его высочество Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте¬Кристо. Вели передать и его сеньяль1 «За Святого Георга и веселый Энгалянд!»
После чего, придерживая Альгейду под руку — ни дать ни взять — герцог с герцогиней! — чуть отстранился и поклонившись пропустил меня вперед. Я зашагал вверх по темной лестнице, мечтая только о том, чтобы не споткнуться и не запутаться в плаще.
.М-да, уж! Если это — лучшая зала замка, то, пожалуй, червив оправдывает свою фамилию. Му.ак — он му.ак и есть! Нечто сырое, мрачное, холодное. И факела на стенах — ну, точно — из ужастика про вампиров! А это еще что? Доски на козлах: надо думать — стол. А стулья где? Пол засыпан соломой, причем — не первой свежести. Блин, да у нас в самой замухровистой деревне самый последний крестьянин и то лучше жил. И еще запах — охренеть, какое амбре! Так, кажись, я понял, чего у них здесь в Деналаге- Энгалянде сёры такие зверюги. В таких норах жить — ангел озвереет!..
Энгельрик останавливается у дверей, каким-то выверенным до миллиметра движением отводит в сторону в сторону руку:
— Благородная госпожа, приветствует тебя сёр Энгельрик Ли, наследник Вирисдэйла, от имени благородного принца Робера, сражающегося по воле своего венценосного родителя за Святого Георга и веселый Энгалянд! — после чего сам делает шаг в бок, пропуская меня.
Я слегка наклоняю голову, делаю шаг вперед. Мать моя! Так я этой тетке в любви изъяснялся?!
Передо мной стоит с гордо поднятой головой, хотя и изрядной толикой бледности на лице женщина, совершенно не похожая на ту девицу, которую я видел в лесу и в маноре. Да ей же лет сорок!
— Ваше высочество, принц Робер, — произносит женщина чуть подрагивающим голосом. — Я счастлива приветствовать вас в нашем доме. К сожалению, супруг сейчас в отъезде, так что.
Но в этот момент я разглядел в неверном свете факелов стоящую следом за женщиной девушку в ярко-синем платье, с богатым ожерельем на шее. Мой подарок. Ну, слава богу!
Стараясь быть максимально учтивым и вспомнив все, что еще осталось в памяти из книг и фильмов, я поклонился, и обратился к ляти Марион:
— Моя прелесть, вы не представите меня вашей. — ну и кто эта тетка может быть? — вашей матушке?
Тетка заткнулась, подавившись недосказанным, а девушка вспыхнула и быстро подошла к нам:
— Матушка, позвольте представить вам моего. избранника, принца Робера Плантагенета.
От услышанного тетка крупно вздрогнула и тут же склонилась в глубоком поклоне. Плантагенет, Плантагенет. Слышал я вроде когда-то эту фамилию. В Древнем Риме они были, что ли? Цезарь, Плантагенет, Диоклетиан. Вроде есть что-то созвучное, а? Так я — в Древний Рим попал? Так я чего. этот. как его. преторианец2, что ли? А чо, запросто.
Я приосанился, как и положено римлянам, шагнул вперед и, склонившись перед Машкой, поцеловал ей руку. Она приятно запунцовела, а будущая теща вздрогнула еще раз, но взяла себя в руки и пригласила к столу.
Стол был, откровенно говоря, хреновый. Ну, то, что в лесу мы не пользуемся тарелками — это нормально, но дома?! Мясо кладут на хлеб, в соус на общем блюде лезут пальцами — ой, блин! Да и сама жрачка — весьма так себе. Мясо не прожарено, жесткое, а уж птица — мама моя дорогая! Волей-неволей вспомнились «синие птицы1» советских времен. Единственно, что приятно — пьют исключительно приличное пойло. В сравнении с тем, что доставалось мне в лагере — как марочный портвейн в сравнении с бормотухой. А ведь и в лагере у нас вино было — королю подать не стыдно!
Маха оказалась классной девчонкой: в отличие от Альки или остальных девчонок из нашего лагеря — стройненькая, с небольшим бюстом, огромными глазищами с поволокой и густющими-прегустющими иссиня-черными волосами. В общем, не женщина — мечта, королева красоты, супермодель! Глаз не отвести. И, кажется, ко мне дышит даже неровнее, нежели Альгейда.
— Ваше высочество, могу ли я просить вас о величайшей милости?
Интересно, чего Машке от меня надо? Э-эх, а я б ее. Ну, ладно: милостиво кивнем и изобразим из себя доброго бога.
— Я просила бы вас спеть для меня одну из ваших прекрасных песен.
Чего? Блин, приехали! Чего ж я тебе спеть-то могу?! Да я на данелгском, то есть — на энгаляндском до сих пор с акцентом говорю, куда уж мне петь?..
Правда, пару раз в лагере я, находясь в крутом подпитии, все же пел. И Энгельрик мне подыгрывал на своем инструменте. Вот только пел-то я, в основном, частушки. Причем не слишком приличного содержания.
— Мой принц, позвольте мне подыграть вам, — тьфу ты, блин! Энгельс уже наготове.
— Хорошо, сёр Ли, если вас не затруднит, сыграйте нам что-нибудь лирическое. Энгельрик взял несколько аккордов и завел несложную, довольно приятную
мелодию. Ну, с богом.
Мы не сеем, мы не пашем Мы валяем дурака С колокольни х.м машем Разгоняем облака.
Что за крики раздаются От Самары вдалеке?
Пароход с б.ми тонет В Волге-матушке реке!
Больше я ничего вспомнить не смог, и потому ни к селу ни к городу выдал:
Рядом, рядом радость и беда Надо, надо точный дать ответ:
Солнечному миру — да!
Ядерному взрыву нет!
Мое исполнение произвело неожиданное действие. В глазах у присутствующих дам блеснули слезы. Святой отец шумно вздохнул. Даже мне самому стало как-то не по себе — медленная душещипательная мелодия и мужской голос, даже, невзирая на содержание, производят сильное впечатление. Вот Энгельрик взял какой-то длинный проигрыш. Так, песня не закончилась, так что надо определиться, что будем петь дальше.
— Замечательно, — шепчет кандидатка в тещи. — Но, к сожалению, я не знаю этого языка. Это прованский?
— О нет, — батюшки мои! Аббат Тук! Он-то куда лезет?.. — Это — готский язык. Я немного знаю его, — ни мало не сумняшеся сообщает мой сановитый политрук, в очередной раз сдвинув свой золотой головной убор. — В этой балладе поется о славном рыцаре, покинувшем родной дом, отца и мать, совершившем множество подвигов и в конце концов пошедшем на смерть ради чести своей возлюбленной.
Ни фига себе оформил! Интересно, святой ты папаша, где это я про рыцаря спел? Не иначе, как он на том пароходе был…
Маша шумно вздыхает, в глазах у шмыгающей носом Альки немой вопрос: «Почему ты не пел этого для меня?» Ладно, некогда размышлять, проигрыш кончился, надо двигаться в песне дальше. Ну, аббат, ты напросился:
Не плачь девчонка, пройдут дожди Солдат вернется — ты только жди!
Пускай далеко твой верный друг:
Любовь на свете сильней разлук!
Дальше я не вспомнил и потому продолжил:
Взвейтесь кострами Синие ночи!
Мы пионеры — Дети рабочих.
Близится эра Светлых годов!
Клич пионеров «Всегда будь готов!»
Интересно было бы спеть им что-нибудь на английском. Помнится, с пятого на десятое этот язык тут понимают. Слушайте-ка, а ведь одну английскую песню я все же знаю! «Yesterday». А ну-ка.
Why she had to go I don’t know she wouldn’t say I said something wrong, now I long for yesterday.
Yesterday, love was such an easy game to play.
Now I need a place to hide away.
Oh, I believe in yesterday.1
А ничего. И даже в мотив вписалось. Энгельрик взял последний аккорд, и умолк. Ну¬с, и как оно вам?..
Первой оживает Маня. Она встает из-за стола, подходит ко мне. На глазах у нее блестят слезы:
— Тебе не нужно прятаться, мой господин! Я всегда буду с тобой, куда бы ты не пошел.
— Ваше высочество, не слушайте мою дочь, — потенциальная теща смотрит на меня, буквально буравя взглядом. — Мы понимаем, что сейчас, когда ваш венценосный родитель пребывает в плену — кстати, я хочу сказать, что вы удивительно похожи на нашего
славного короля! — обстоятельства вынуждают вас скрываться в лесах. У вас нет ни достаточного войска, ни надежных союзников. Я полагаю, — Ого, как тещенька распалилась! Глаза горят, лицо разрумянилось! — Я полагаю, что ваш отец послал вас, дабы вы избегли его участи. Но вы, ваше высочество, разумеется, не смогли долго таиться.
— Воистину так, дочь моя, воистину так, — перебивает ее отец Тук, сдвигая свою шапку к правому уху. — И наш повелитель, принц Робер, видя все то зло, которое безропотно терпит его народ от слуг неправедного Жжёна, поднял свой меч.
— Ваше высочество, — о, господи! Машкина мамаша встала из-за стола, подошла ко мне и вдруг бухнулась на колени, словно ей ноги подрубили, — Я умоляю вас пощадить моего мужа, отца Марион. Поверьте, что он противился вам исключительно в силу вассального обета, данного принцу Йокану.
— Лять Мурдах, я прошу вас успокоиться, — я встал и поднял будущую тещу на ноги. — Поверьте, что я не питаю к червиву особенной ненависти. Безусловно, мне очень жаль старого Хэба и, — а, где наша не пропадала?! — и моего молочного брата, но если сёр Ральф Мурдах откажется от своих заблуждений.
Перебив меня, будущая теща жарко заверила, что непременно откажется. Более того, она поклялась всеми святыми, что червив выступит на моей стороне со всеми своими силами, сёрами, рыцарями, пехотинцами и лучниками.
— Ваше высочество может быть уверено: вы не найдете более преданного соратника, чем мой муж!..
Посмотрим, посмотрим. Нет, вообще-то идея мне нравится: расправится руками сёров с другими сёрами. Авось что ни то из этого и выйдет. Так, хорошо, но сидеть за столом я, во-первых, утомился, а во-вторых — не приведи господь — еще петь заставят.
— Прекрасная лять Марион, могу ли я просить вас показать мне сад? — от стола смоюсь, да и потом — может там есть беседка какая-нибудь, а? Пора наши отношения как- то закреплять.
Интерлюдия Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского.
Я измучилась от волнения: Бетси отсутствовала уже второй день! А вдруг ее схватили? А вдруг она проболталась?
С самого утра я изводила Нектону и Эмм постоянными вопросами: не вернулась ли Бетси? А может она что-то передавала? Эмм дважды бегала на рыночную площадь и искала там Бетси, но возвращалась одна. От волнения за завтраком я вовсе не могла есть, а за обедом лишь отведала крылышко утки и кусок хлеба, за что и получила нагоняй от матушки. И все равно: вовсе я не тощая, а стройная — у меня стан, как у ивы! Он сам мне писал.
После обеда я убежала в свою комнату, села у камина и просто смотрела на огонь. Вышивать я не могла, даже читать не хотела — так и просидела почти до вечера, ужасно боясь, что придется провести еще одну ночь в неведении. Нет! Так не должно, так не может быть!
В отчаянии я упала на колени перед распятьем и вознесла горячую молитву Господу нашему и своей заступнице и утешительнице — Пречистой Деве.
И она услышала мои молитвы. Не успела я прочитать Ave1 в двадцать шестой раз, как дверь скрипнула, в комнату колобком вкатилась Эмм и с порога затрещала:
— Госпожа! Госпожа!.. Там!.. Приехали!.. Все!.. И Бетси с ними!.. На конях!.. Все такие красавцы!.. И епископа с собой привезли!.. Скорее! Скорее!..
Сперва я, было, испугалась, услышав, что кто-то привез с собой Бетси, но потом бросилась к окну и замерла. На могучем жеребце во дворе гарцевал ОН! В белом плаще, в блестящих доспехах, Плантагенет то поворачивал коня одним боком, то другим, то осаживал его назад, то подавал немного вперед. Казалось, что конь сам решает, куда ему шагнуть в следующий момент, но я-то знала — он чувствует крепкую десницу моего возлюбленного!
Внезапно мой избранник перекинул обе ноги на одну сторону, прыжком соскочил с седла и замер, точно вкопанный. Я почувствовала, как у меня кровь приливает к щекам. Конечно! Он догадался, что я смотрю на него! Вот и красуется своим умением, которому наверняка обучился в Святой Земле.
Рядом с ним спешились еще несколько всадников: толстяк-епископ в тиаре, которую он чуть сдвинул на лоб, молодой рыцарь в латах, но без шлема, девица в дорогом платье — не иначе супруга этого рыцаря. Меня словно огнем обожгло: епископ! В парадном облачении! Мой избранник и его спутники, одетые в свои лучшие одежды, и вместе с ними — епископ! Они. он. о Боже.он привез с собой епископа, чтобы. чтобы обвенчаться?..
А в чем же я пойду под венец? У меня же ничего не готово!..
Нет, это невозможно! Вот так, сразу, не дав мне даже дня на то, чтобы подготовиться.Почему он не подумал об этом?! Как он мог? Хотя, что с него взять — мужчина. Разве мужчины думают о платье для своей невесты и прочих подобных вещах? Да для мужчин невеста и без платья хороша! А если верить рассказам Матильды, то без платья — даже лучше! И тут же подумала не без дрожи: сдается мне, что скоро и я испробую сарацинского меда.
— Батюшки святы! — всплеснула руками Эмм, — А прибрать-то вас я и не успела!
Да, времени почти не оставалось. Я сорвала с себя скромный домашний наряд, не дав служанке толком развязать шнурки, вытащила из сундука дорогую шелковую тунику, натянула ее, а поверх — свое самое лучшее, самое богатое платье из оксамита1, затканное золотыми узорами из диковинных цветов. Ткань на него пошла столь дорогая, что в первый раз мне даже страшно было его надевать. Помнится, наряд этот сшили к приезду принца Джона в наш Нотингем. Кстати, именно в нем меня и увидел де Бёф, который, как оказалась, потом сватался. Может, и на Плантагенета платье произведет впечатление?
Еле дождалась я, когда Эмм закончит, но наконец она застегнула на моей шее подаренное принцем ожерелье, и тут в комнату ворвалась Бетси. Запыхавшаяся служанка поведала нам о том, что в лесу была страшная битва, и Робер Плантагенет лично убил несколько сот врагов, а остальных прикончила его верная дружина; и что Гай Гисборн убит, то есть — не убит, а пропал, словно и не было, и, должно быть, его утопили в каком- нибудь болоте; и епископ благословил десницу моего возлюбленного, а тот, сразу же приказал седлать коней и помчался ко мне во весь опор.
И тут в комнату вошла моя дорогая матушка и перепуганная Нектона. Матушка была бледна и нервно теребила в руках концы пояса:
— Марион, послушай меня. К нам приехал этот самый. — она запнулась, подыскивая слово, но не найдя его продолжила, — Робер, сражающийся под стягом Святого Г еорга. Я боюсь за тебя. Тебе нужно срочно бежать и укрыться в городском зале, где тебя смогут защитить воины гарнизона.
Она хотела сказать еще что-то, но я уже не могла больше терпеть:
— Ах, матушка, простите меня, но я никуда не побегу! Он любит меня, а я. я всем сердцем люблю его, и вот это — я показала на ожерелье и перстень — его подарки. Он — суженый мой перед Господом, и я разделю с ним его судьбу, какова бы она ни была!
— И то верно, — вмешалась нянюшка. — Любит он голубку нашу, прямо голову потерял. Ну, совсем как сэр Ральф, когда тебя увидал.
Матушка замерла в изумлении, но не потеряла присутствия духа:
— Мы еще вернемся к этому разговору, но если так — ступай за мной, да поживее, потому что он уже здесь.
И она, гордо подняв подбородок, вышла из комнаты, а я поспешила за ней.
Я сидела, поглядывая то на матушку, то на моего дорогого возлюбленного, и кусок не лез мне в горло. Разве можно думать о еде, когда с минуты на минуту будет объявлено о нашей свадьбе? А вокруг все делают вид, будто ничего особенного не происходит. Но, должно быть, обед не слишком удался, ибо я видела, что любимый мой не проявляет особого интереса к поданным кушаньям. Конечно, он был вправе ожидать большего, ведь он, должно быть, привык к изысканным блюдам придворной кухни. Но и на матушку гневаться не стоило: она же не ожидала, что к ней приедет принц крови, паладин и граф Иерусалимского Королевства, ибо где еще может располагаться Христова Гора1?..
Но мой сердечный друг воздал должное батюшкиным винам, которые имелись в достойном количестве. Он осушал кубок за кубком, при этом не отрывая от меня своего пронзительного, горящего взгляда, от которого меня бросало то в жар, то в холод. Я даже боялась представлять: о чем он думает, глядя на меня? Возможно, он уже видит наших наследников, или будущую коронацию? А может, представляет себе, как наш первенец, возвратившись из похода, сообщает нам о славной победе, и он, усмехаясь украдкой, позволяет мне встать и обнять нашего сына?.. Которого будут звать Роланд. нет, Артур!.. нет, Ланселот! Или Ричард? . в честь деда! Конечно! А второго — Ральф, уж я уговорю его! Дам ему столько сарацинского меда, что он даже и не помыслит о том, чтобы возразить мне! Как там у него в письме? «Сгорю за вас и утоплюсь.»? И я решаюсь:
— Ваше высочество. — О! С каким вдохновением он смотрит на меня! — Ваше высочество я прошу оказать нам милость.
Разумеется, он кивает. Еще бы! Любовь заставляет мужчину быть покладистым! Я попросила его спеть, и он тут же запел какую-то нежную и томную балладу. К сожалению, она оказалась на готском языке, и я дала себе слово обязательно изучить это красивое и напевное наречие. Но славный епископ тут же растолковал нам, о чем поет мой дорогой. Оказалось, что он пел о гибели отважного рыцаря, который предпочел смерть бесчестью своей возлюбленной.
И тут я перехватила взгляд, что неизвестная мне миледи, которую мне в суматохе так и не представили, бросила на моего возлюбленного. И он мне ужасно не понравился. Так смотрят. так смотрят. Так только я имею право на него смотреть! Наверное, она — его любовница. была, пока он не встретил меня! Ведь не мог же он. Даже думать об этом не хочу!..
И тут вдруг принц перешел на понятный язык. Наверное, ему было сложно говорить на английском языке, ведь он провел свое детство вдали от Англии, но он очень старался. Из этих слов я поняла, что он сомневается в моих ответных чувствах и интересуется: должен ли он таиться в лесах и дальше, или может открыто и уверенно объявить о своей любви?..
— Ваше высочество, господин мой! — я и не заметила, как вскочила из-за стола и встала перед ним, — Вам нет нужды скрывать свою любовь, ибо перед Вами та, что пойдет следом, куда бы Вы ни направились!
Он уже собирался ответить мне и, должно быть, ответить на мои чувства, но тут внезапно вмешалась матушка. Святые угодники, что она такое наговорила! И что ему надо прятаться, и что отец не виноват, что он только вынужден повиноваться принцу Джону, что он с радостью изменит присяге, что он перейдет на его сторону! Мама, мама, да что же ты такое говоришь?! Кому нужен предатель?..
— .Я прошу пощадить моего супруга, Ваше высочество.
Господь моя защита! Матушка встала перед ним на колени!
— Поверьте, что он искренне заблуждался, и что он.
— Успокойтесь, леди! — гордо и просто произносит мой суженый. Вот он — истинный Плантагенет!
Он встал и легко поднял матушку на ноги — ведь он не потерпит, чтобы благородная женщина унижалась! А потом мой дорогой заверил ее, что он не питает ненависти к батюшке, честно исполняющему свою вассальную присягу. И что он понимает честного и благородного человека, который, несмотря ни на что, остается верным своему сюзерену. Он благороден, как. Нет! Он просто благороден — как и полагается принцу крови.
.Что? Он хочет погулять со мной в саду? Один? Но это же. Нет! Я не могу!..
— Марион! Марион! — отчаянный шепот матушки. — Иди! Иди немедленно!..
А он уже стоит около меня и — о боже! — берет меня под руку. Матушка, шепни. ну, хоть намекни — что я должна делать?..
Мы медленно спустились по лестнице, и вышли в сад. И он тут же повлек меня по усыпанной песком дорожке, безостановочно говоря мне нежные слова, которые становились еще приятнее из-за его странного акцента. В другое время или в другом месте я была бы в восторге от его поэтических сравнений. Принц говорил, что розы — наши милые вьющиеся розы — склоняются передо мной, уступая первенство в красоте, что деревья приветствуют меня шелестом листьев, словно римляне — овациями, признавая во мне королеву красоты. Конечно, мне было лестно услышать, что он назвал меня королевой. Значит он действительно желает взять меня в жены, но. Но к чему же он тогда тащит меня в самую глубь сада?! Разве он не может дождаться брачной ночи?!!
— Ах, Марион, Марион, — теперь он смотрит на дуб, увитый плющом. — Взгляните, как это растение обвивается вокруг своей опоры, как нежно обнимает ее. Сколько долгих бессонных ночей я мечтал о вас, так же как этот плющ мечтает о своем дереве.
И с этими словами он погладил меня по руке, настойчиво задержавшись у локтя! Пресвятая заступница, Пречистая Дева, к твоим стопам припадаю! Да что же это — он хочет овладеть мной прямо здесь?!!
Меня бросило в жар, потом — в холод, и снова — в жар. Мой принц, мой возлюбленный!.. Нет, это невозможно, этого не должно быть, это просто снится мне! Он приобнял меня за талию и слегка прижал к себе. Господь моя крепость! А если он действительно пожелает этого прямо здесь, на дорожке?! Может быть там, в Святой Земле, он так обходился с какими-то пленницами-магометанками, что и теперь, в окружении этих цветов, ему кажется, что он снова в чертогах иерусалимских?!! Но я-то не какая-нибудь палестинская невольница! .А что будет, если я стану сопротивляться?..
Я представила себе, что пытаюсь оттолкнуть его, но не смогла. Во-первых, он намного сильнее меня — я видела, как он смирял своего скакуна. А уж меня ему скрутить — что мушку отогнать! А во-вторых, я люблю его! Очень сильно! И если он прикажет, то я, разумеется, подчинюсь, хотя и буду потом сожалеть.
.Я не успела заметить, как мы оказались возле старой каменной скамьи, окруженной зарослями бирючины. Здесь частенько любила сиживать моя матушка, когда хотела, чтобы никто ей не досаждал. Все также бесстыдно держа мои пальцы в своих ладонях, Плантагенет усадил меня, а сам — сам уселся на землю возле моих ног, при этом не выпуская моей руки!
— Скажите, Марион, вы не находите это прекрасным: вот так сидеть среди роз и прочих. растений, чувствуя себя словно в раю?
В раю? Он имеет в виду — до грехопадения? Когда Адам и Ева бродили по эдемским садам обнаженные?! Матерь Божья!..
Но, должно быть, я молилась недостаточно горячо, потому что тут мой Робер, мой рыцарь. положил ладонь на мое колено! И даже задержал ее там на несколько ударов сердца!!
Дыхание перехватило, и я вся покрылась испариной. Сразу вспомнились рассказы Матильды и нянюшкины предупреждения. Да, видно ничего не поделать. хотя совсем не о таком я мечтала в своих потаенных мыслях. Не об этом говорилось в тех прекрасных историях, которые я читала, и пелось в песнях, которые я слышала. А вышло все, как и говорила мне не раз матушка, когда предостерегала от глупых мечтаний. Говорила, и выходит, была права? И что для каждой женщины так или иначе все сводится лишь к тому долгу, который велит исполнять нам Господь? Ну что ж. Как ни тягостно это сознавать, но долг свой я исполню. Даже не дождавшись венчания. Но все же… И я осмелилась:
— Ваше высочество. — мне удалось сдержать слезы, хотя голос мой все же предательски дрогнул. — Ваше высочество. Не удобнее ли нам удалиться .в покои?..
Во всяком случае, если уж мне суждено отведать «сарацинского меда» до свадьбы, то я предпочту сделать это на постели. Тем более, что и Матильда рассказывала, что мужчины предпочитают делать ЭТО в спальных покоях. Ой!..
Должно быть, я сказала что-то ужасное, потому что. Мой любимый, мой единственный, мой принц. Он вскочил на ноги и смотрит на меня абсолютно изумленным взглядом. Он приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, потом снова закрыл его, так и не произнеся ни слова, сглотнул и отер лицо рукой. Затем снова открыл рот и. снова закрыл его. Рука у него дернулась, словно он собирался перекреститься, но почему-то он раздумал.
— Марион. а скажите. какие покои вы имеете виду?..
Его голос звучал крайне взволновано, так, словно он не верил тому, что видел перед собой… Боже мой, неужели он передумал?! А может быть у меня что-то не в порядке с платьем?!
Я вскочила, словно меня ужалила оса, и принялась ощупывать себя, стараясь определить: где и что у меня могло порваться? Он снова судорожно сглотнул, протянул ко мне руки.
— Ваше высочество, а епископ, которого вы привезли с собой?.. Вы хотите со мной обвенчаться, да?..
Он окинул меня затуманенным от любви взглядом, кивнул и произнес странное слово «угу»… Боже мой! Ты услышал мои молитвы! Я изведаю своего суженного с благословения матери нашей Святой Церкви!..
.Я не успела ничего понять, как Плантагенет вдруг подхватил меня на руки и закружил по саду. И это было так чудесно. Он шептал что-то на непонятном мне языке, должно быть — на готском. И осмелился несколько раз поцеловать меня!..
А потом мы вернулись в залу и он испросил разрешения у матушки на наш брак, и матушка, разумеется, согласилась, указав однако, что время уже позднее да и епископ, которого мой принц привез с собой, уже так нагрузился вином, что наверное не смог бы отличить «Ave» от «Pater noster».
И свадьбу решили отложить на завтра, после чего принц и его сопровождающие удалились в покои, любезно предоставленные им матушкой. Причем на прощание мой Робер обнял меня и крепко поцеловал. И пожелал мне доброй ночи.
И не успел он удалиться, как началось такое. Матушка тут же пристала ко мне с расспросами: как все произошло у нас в саду? И когда она узнала, что ничего не было.
— Ты сошла с ума! Ты просто сошла с ума! — матушка сокрушенно махнула рукой. — Скажи, ведь он тебе нравится, верно? Не мужлан навроде де Бёфа, и уж конечно не это. навроде Гисборна. Так? Так что же ты?!
— Но, матушка, — я не понимала, в чем она обвиняет меня, но все же старалась оправдаться. — Ведь завтра мы обвенчаемся и вот тогда.
— В тебе ума не больше чем в деревенском дурачке, — отрезала матушка. — А что ты собираешься делать, если завтра ему придет письмо от короля, в котором он сообщит, что нашел для своего наследника — а я уверена, что раз государь доверил ему свою печать и свой стяг, то со временем доверит и трон — подходящую невесту? Какую-нибудь базилиссу из Византии, или принцессу из дома Гогенштауфенов? И что ты тогда собираешься делать? Думаешь, он ослушается своего венценосного родителя?
Я думала именно так, ведь я же видела, КАК он любит меня, но матушка мгновенно спустила меня с небес на землю:
— Даже если и ослушается — представь, что с ним тогда будет? На что же ты обрекаешь своего возлюбленного. Я уже поняла, что хитрости принца Джона в нем ни на ноготь мизинца нет — сплошное благородство, весь в отца! Он поднимет мятеж против короля Ричарда, и что будет дальше? Либо он сложит голову на плахе, побежденный Львиным сердцем, либо потом, когда принц Джон хитростью выманит у него трон!
— А если я?..
— А вот если он бросит в тебя свое семя — вот тогда он уже будет говорить с отцом по-другому. А когда ты принесешь ему наследника — совсем хорошо! Ричард и сам не слишком-то разбрасывается бастардами — я знаю только о двух — и уж наверное не захочет, чтобы его сын поступал иначе. Немедленно иди к нему, — закончила матушка строго. — Иди, и сверши то, что должна свершить.
И видя, что я все еще колеблюсь, добавила, улыбнувшись так ласково, как только сумела:
— Позвольте помочь вам разоблачиться, ваше будущее величество.
И очень скоро я стояла в одной рубашке у его дверей. Стояла и не могла даже поднять руку, чтобы дотронуться до дверной рукояти: мне казалось, будто она обожжет меня, или вдруг меня поразит громом или еще что-то.
— Ступай, деточка, не бойся, — тихий шепот Нектоны, и ее рука начала открывать дверь.
— Иди! — и сильная маменькина рука втолкнула меня в комнату.
Мой принц еще не спал. Он сидел на краю кровати, размышляя о чем-то, но увидев меня подскочил так, словно его подпалили:
— Вы?.. Ты?.. Марион?..
Он обнял меня и увлек на кровать.
.Ну и отведала я «сарацинского меда», ну и что? Ничего уж такого особенного. И никакой это не мед, тем более — не сарацинский. Однако бывают вещи и похуже. Церковная ептимия — не сравнить!..
Единственное, что было очень приятно — так это смотреть на своего возлюбленного потом, после всего. Он лежал, такой большой, такой умиротворенный и на лице его светилось такое блаженство! Он был настолько счастлив, что и мне невольно стало хорошо на душе. Так трава впитывает лучи яркого солнца, так река насыщается дождем. Только мне хотелось поговорить с ним о завтрашней церемонии, а он — он заснул! Почти сразу же! Не успев даже помолиться!
Правда, при этом он обнял меня своими могучими десницами, и я свернулась калачиком в его объятиях. Мне было хорошо и покойно. Я помолилась за нас обоих и подумала: все-таки матушка была права. Теперь я уверена в том, что он — мой и только мой, а это так приятно!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *