Парень из нашего времени

Глава 5

Об агентурной сети в штабе противника, или о том, как Маленький Джон собирался наняться шерифу в слуги.
Чье-то длинное тощее тело болталось на виселице, вертясь веретеном под резкими ударами ветра. На перекладине, охорашиваясь, чистила клюв ворона.
— Как интересно, — протянул я, морщась от противного трупного запаха. — Интересно бы знать: кто это был, и не остались ли у него родственники, пожелающие стать кровниками?
— Кто это — и так понятно, — пробасил Малыш Джонни. — Какой-нибудь бедолага, который неловко спрятал часть своего добра от сенешала и стражников. Хотел бедняга не помереть с голоду зимой. Так и случилось, как ему желалось. С голоду не помер — повесили.
Дальше вдоль дороги стояла еще одна виселица. На сей раз — свободная. Еще подальше — снова занятая. Снова в воздухе болтается полуобглоданное тело.
— Слушай, Робин, — начал Малыш Джонни.
Я уже притерепелся к тому, что имя «Роман» из всего отряда могут выговорить только Энгельрик и Альгейда, да и то — каждый на свой манер. В конце концов, имя «Робин» ни чуть не хуже. Вообще, стану-ка я именовать себя Робин Гудом. А что? Чем я не Робин Гуд?..
— .вот я и говорю: нужно человека к червиву подослать.
— Какого человека? Ты о чем, Малютка?
Джон выглядит обиженным до глубины души:
— Так я ж тут перед тобой уже сколько распинаюсь? Человека надо послать, чтобы докладывал: что там червив Нутыхамский задумал, и что он знает. Когда ополчение собирает, а когда сам дома один с парой слуг сидит.
Та-а-ак. Интересное кино. Малыш Джонни предлагает заслать к червиву агента? Дельная мысль, вот только.
— Ну, и кого ты предлагаешь послать к червиву?
Джонни вдруг покраснел, а его огромные руки неожиданно начали ему отчаянно мешать:
— Ну. так, это. я вот. ну. подумал.
Ясно с тобой все, Кинг-Конг — недомерок.
— Сам собираешься? — И когда Джон молча кивнул, я решил уточнить, — Серьезно?
— Ну. в общем. угу.
— Молодец! — я хотел похлопать Малыша Джонни по плечу, но не достал и шлепнул его примерно посредине спины, — Ай, молодец! Ну, просто гений! Штирлиц! Рихард Зорге! Майор Клосс1! Его знали только в лицо!
Джон сначала расцветает от изобилия непонятных, но явно одобрительных эпитетов, но по мере того, как их становится все больше и больше чувствует, что над ним издеваются. Он пытается что-то сказать, но меня уже понесло:
— Нет, это надо же?! Чего удумал, а?! А тебе не кажется, что тебя в доме червива опознают, самое большее, через неделю?! У меня что, людей — миллион?! Нет, вы только посмотрите на этого Джеймса Бонда?! Самоубийца хренов!
Малыш Джонни съежился от этой отповеди и теперь смотрел на меня глазами побитой собаки. Так, хватит кнута, пора дать пряник. Ну-у, не то чтобы прямо так и дать, но посмотреть позволим.
— Ты пойми, Джон, — тон ласковый, почти просительный. — Ты пойми: мне вами рисковать никак нельзя. Мало вас у меня. На всю Деналагу — всего четыре десятка свободных людей! Четыре — понимаешь, что это значит?!
— Ну. эта. — Малыш Джонни ожесточенно скребет себя в затылке. — Ну. выходит. мало нас, значит.
— Умница! Нас — мало, а врагов — много. А значит, нам надо искать союзников среди врагов, верно?
На лице Джона отображается усиленная работа мысли. Ну уж очень ему хочется выглядеть в моих глазах умным и дельным. И наконец, у него получается! Честное слово!..
— Мы должны искать среди тех, кто уже служит червиву? Так?
Я кивнул, а Малютка тут же принялся рассуждать, кого бы можно было завербовать в агенты. Его предложения были столь чудовищно нелепы, что я избавился от его общества под благовидным предлогом, поручив ему собрать Маркса, Энгельса и десятников на сбор под штабным дубом, а сам сел в сторонке от дороги на приглянувшуюся кочку и задумался.
А в самом деле — кого можно склонить на сотрудничество с нами? Кандидатов вроде бы и не мало — все эти водоносы, золотари, конюхи, кухонные мужики и прочие, вот только информационная ценность таких агентов не слишком высока. Нет, я, может и не шибко образованный, но кое-что в делах разведки петрю и знаю, что основная часть информации о противнике собирается по крупицам, типа: «Вчера хлеба привезли столько- то, а месяц назад — на столько-то меньше. Вывод: или должен прибыть новый воинский контингент, или готовимся к осаде». Все так, только для того, чтобы вот так обрабатывать инфу нужно, во-первых, получать ее постоянно в течение долгого времени, а во-вторых, иметь мощную аналитическую службу, которая будет эту самую инфу и обрабатывать. А у меня такого нет — ни первого, ни второго… Стало быть, такие агенты не подходят. Разве что — на экстренный случай, вроде как «Три зеленых свистка вверх означают, что червив собирает здоровенное ополчение, решившись таки повесить Романа Гудкова. При получении сигнала — быстро бежать и громко кричать «Тикайте!».»
Не-е-ет, если я хочу знать всю подноготную того, что твориться у червива — нужно искать надежного агента, который вхож к нему чуть ли не в спальню и не в отхожее место. А кто это может быть? Какой-нибудь доверенный слуга? Так он скорее сам удавится, чем своего господина предаст. Любовница? Допустим. Эти всегда могут предать, потому что точно знают: места жены им не занять никогда. Но что я ей смогу предложить? Да и есть ли у него любовница?..
Вот на этом самом месте меня точно кипятком обварило. А что если попробовать через его дочку, а? Нет, серьезно: написать ей письмо, напустить туману — мол, люблю безумно, умираю от тоски и прочих комплиментов отсыпать полной горстью. Девицы-то у них, поди, взаперти сидят, как мусульманки, мужиков не видят, а мужика-то хочется.
Так, спокойно. Предположим, получит эта лять Марион мое письмо и что? Нет, навоображать себе девица может всякого, по опыту знаю, и от разбойника даже не отвернется — Владимир Дубровский и Маша Троекурова вполне себе пример — а дальше что? Любовь-морковь это замечательно, но мне агентурные сведения нужны.
Стоп, Роман Алексеевич, погоди маленько. Ну, предположим знакомство по переписке состоялось. Та-а-ак. Теперь давай рассуждать: захочет она тебя в живую увидеть? Да к гадалке не ходи! А где и как? Дома, когда папенька червив по делам свинтил. То есть. ага. а у нее поди-ка еще и служанки есть, которые тоже чего ни то, а знают. Не-е-ет, эта идея — хорошая идея! Правильная! Осталось только решить: кого гонцом назначить.
А если не полюбит и не проникнется? Может такое быть? Запросто, хотя. Э, э! А ну — хорош собой любоваться, нарцисс недорезанный! Не понравишься — так ведь и в засаду угодить недолго. Хотя опять же: в засаде много людей не спрячешь, а я всяко разно не один на первое свидание заявлюсь. Так что.
— Ро-о-обин! Ро-о-обин!
От громоподобного баса содрогнулись деревья, а я чуть не подпрыгнул. Вот же голос дался человеку, а?
— Ро-о-обин!
Ближайшие кусты расступились с жалобным хрустом, и ко мне на встречу вылетел Малыш Джонни. Он огляделся, узрел меня и снова завопил на весь лес:
— Робин?! Ты здесь?! А там! Там!.. Все!.. Собрались! Тебя ждут!
Ладно, пойдем, с народом пообщаемся.
. На следующий день по дороге, ведущей в Нутыхам, топала занятная процессия. Впереди шел громадный верзила, в лапищах которого боевой лук и солидная дубина выглядели игрушками. Следом на телеге ехал купец средней руки с мечом на боку и топором за поясом, рядом с которым восседал здоровенный монах с заросшей тонзурой. И замыкали процессию скоп с лютней и еще один высокий, хотя и очень худой парень с ростовым луком в руках. Если вдуматься, то купец с приказчиком и охранником приняли под свою защиту бродячего певца и монаха, которым просто по пути. Бывает, право слово. Но на самом деле это в город двигалась разведывательно-диверсионная группа в составе: бойцы — Малыш Джонни, Энгельрик и аббат Тук; снайпер — Билль Статли, командир — старший сержант Советской Армии Роман Гудков, собственной персоной. Здравствуй, Нутыхам.
А вокруг нас текла река из пешеходов. Рядом упряжка из восьми волов протащила по дороге перевернутый лемехом кверху тяжелый плуг, прогромыхала навстречу повозка гончара.
— Эй, уважаемый! На праздник торопитесь?
А? Что? А-а, это нас возница окликнул. А какой сегодня праздник?
Я наклонился к аббату и прошептал в самое ухо:
— Слышь, отче, а чего празднуем?
Тот поднял на меня слегка удивленные глаза:
— Как это, Робин? Ты что, забыл, что сегодня — Праздник святого Андрея?
— Ну да? Святого Андрея? И что?
— После неудавшейся казни он плохо помнит прежнюю жизнь, святой отец, — пришел мне на выручку скоп-Энгельрик. — Вы уж ему объясните.
Монах откашлялся:
— Ну. так это. в общем.
Очень содержательный рассказ!
— Значит, в этот день крестьяне свободны от барщины и не смеют работать на своей земле. Короче, праздник у них. Вот.
— И?
— А. ну. так это. в общем, в этот день устраивают состязание стрелков.
— Лучников?
— НУ да.
Дивно. Интересно было бы знать: почему это никто не озаботился поставить об этом в известность меня?
У северных ворот города, посреди поля возвышался ступенчатый помост для знатной публики, а простой народ мог свободно стоять по сторонам. Несмотря на ранний час, толпа простолюдинов уже окружила стрельбище широким кольцом, а возле вонючей повозки мясника собирались прибывшие на состязание лучники. Сам хозяин мясного товара, представленного, в основном, жареной требухой и копченым беконом, о чем-то жарко спорил с местными «спортсменами».
— Поди-ка, на допинг-контроль гонит, — хмыкнул я про себя.
Вроде тихонько сказал, но аббат Тук услышал и согласно кивнул головой:
— Именно, сын мой. Он толкует о том, что все стрелы нужно кропить святой водой.
— Зачем?
— Был в нашем приходе один пилигрим, который обошел весь свет, человек святой жизни: и у гроба господня был, и на горе Сион, и в Вифлееме, и пальмовые листья принес из земли Иерихонской. Вот уж он-то знал и рассказывал про стрелков, продавших души нечистому за умение стрелять без промаха.
По словам отца Тука выходило, что стрелок, продавший душу дьяволу, должен стрелять в распятье. Дьявол, типа своей рукой направляет эти самые стрелы, а из распятья кровь пречистая ка-ак брызнет! И прямо на эти стрелы, а эти стрелы потом хоть в сторону пускай — все одно попадут.
— Понял. А другие стрелы?
— Другие стрелы могут попасть в цель, а могут и не попасть. Отстреляет слуга диавола эти три стрелы и все. Дальше он лучник уже нисколько не лучше, чем всякий другой…
Я хмыкнул теперь уже в голос:
— И что, кто-то верит в эту белиберду?
Аббат Тук собирался ответить, но тут вмешался один из стрелков — брюнетистый косоглазый детина:
— Истинная правда купец, истинная правда. Вот я как-то попался Робину в капюшоне — так только святой молитвой и спасся. Приставили нехристи меня к дубу и давай стрелы пускать! А он-то — страшный, рога из-под капюшона видны — лук свой бесовский поднял, прицелился и. Я молитву сотворил, а лук-то у разбойника — из ребра самого Люцифера — и Г осподь-то от меня стрелы отвел. Целую тучу стрел пустили разбойники, а меня ни одна не задела…
М-да? А что ж это я тебя не помню, недостреленный? Подикось, это ты еще моего предшественника видел, так он, с пьяных глаз, мог и промазать. Только вот лук. Ну, и кто ж ты такой, носитель астигматизма1?
— .Истинно говорю, а всякий подтвердит: Черный Билль — лесничий королевских лесов никогда не врет!
Ага! Лесничий, значит. Ну-ну.
Черный Билль принялся рассказывать, как в их приходе, подле Донкастера, один колдун, захотел получить неминучие стрелы и выстрелил в деревянное распятие, стоявшее на перекрестке. Стрела попала Христу прямо в грудь, и тут же из раны вырвалась красная молния — боевым лазером садануло, надо полагать — и все! Колдуна этого насквозь небесным огнем прошпандорило… Шиндец!..
Не знаю, как я удержался от комментариев его рассказу, но в это время из ворот города вышла в торжественном порядке, с шерифом, его женой и дочерью во главе, толпа разряженных рыцарей и горожан. Так что лесничий не успел рассказать, чем кончилась эта история с колдуном-лучником и лазерным распятьем. Остальные слушатели тоже плюнули на недоконченный рассказ, пялясь на знатных гостей, которые чинно рассаживались по местам.
Герольд протрубил в окованный серебром рог и состязание началось. Малютка Джон, как голубь почты любви, пользуясь общей суматохой, отправился передать ляти Марионе мое послание. А мы тем временем решили насладиться зрелищем.
На одном конце стрельбища стояли лучники — человек пятьдесят, хотя звания «лучник» достойны были, пожалуй, человек шесть, не более. Только у этих были хотя бы английские классические ростовые луки с соответствующими стрелами. Остальные вышли с какими-то подозрительными гнутыми деревяхами, причем столь небольшого размера, что тетиву они натягивали не к плечу, а к груди. Правда приглядевшись, я разглядел на двух этих «деревяхах» костяные накладки, что делало их более упругими и, стало быть, довольно дальнобойными. Но все равно: общее впечатление об это стрелковом клубе было печальным.
На другом конце поля была установлена мишень — большой щит с тремя черными кругами посередине. Прикинув дистанцию от огневого рубежа до цели, я пришел к выводу, что нам сейчас покажут упражнение примерно на семьдесят метров, а если еще учесть, что диаметр кругов — около тридцати шести сантиметров, то это — почти олимпийская программа. Интересно, а квалификация будет?..
Квалификации не было. Лучников сразу разбили на пары и начали стрельбу на выбывание. Блин! Ну как же попробовать хочется!..
Стрелки на празднике были не то, чтобы косорукие или плохие. Они просто НЕ БЫЛИ стрелками. Если бы против нашей секции выпустили эту банду, то тренер Оскар Петрович точно помер от смеха, даже не дожив до конца состязаний.
Вот на этом самом месте мои наблюдения за соревнованиями были прерваны появлением Малыша Джонни. Он словно ледокол прорезал толпу и, раздвигая грудью зевак, подошел к нам.
— Ну?
— Отдал письмо, — Джон радостно осклабился. — В самые ейные ручки и сунул.
— Ну?!
— Прочитала.
— НУ?!!
Джон осклабился еще сильнее. На мгновение показалось, что уголки его рта сейчас сойдутся на затылке и башка распадется на две части.
— Во, — он торопливо сунул мне в руку некий предмет. — Тебе.
Я принялся разглядывать ответный дар ляти Марионы. Чего за хреновина, а? Нет бы кольцо какое переслала или брошку. Лучше всего, конечно приглашение на свидание, но. Да что это, в самом-то деле?
Я чуть не завопил в голос разглядывая полоску жесткой, блестящей материи с какой- то странной булавкой на конце. Погоди-ка, а это не пояс, часом? Не понял! Она что — высечь меня обещает? Блин, ну вряд ли она намекает на ожидающие нас упражнения в стиле садо-мазо! Или нет?..
— Ну, Робин, ну дает! — восхищенно прошептал над моим ухом Статли. — Это ж надо: девка сама пояс перед ним развязывает. Даже не на свидании, а так — после письма.
— Авансом, — прогудел аббат Тук. — Мол жду — не дождусь! Слушай-ка, сын мой, а ты, случаем, не колдун?
— Ты чо, святой отец, эля перебрал?
В глазах беглого монаха прыгают озорные чертики:
— Да неужто ты, сын мой, исхитрился вызвать любовь столь прекрасной и столь благородной девы без помощи лукавого соблазнителя человеков? — басит он было сурово, но не выдерживает и разражается веселом смехом — Ну, ты, Робин — мастак по энтим делам! Надо же! Так на пергаменте расписал, что девица готова уже из платья выскочить! Пояс ему свой прислала! Ну, ты — мастак!
И при этих словах мне на спину обрушилась могучая длань нашего замполита. Ох, ты! Я понимаю — это он меня от избытка чувств по спине хлопнул, но впечатление такое, словно врезали доской поперек хребта!..
— Святой папаша, осторожнее, мать твою! Убьешь ведь!
Так вот что означает пояс?! Прикольно. Такого я и сам не ожидал. Нет, конечно я старался, и письмо мы с Энгельсом сочинили — будь-будь. Одно только: «Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю: в вашей воле меня презреньем наказать.» уже круто. Энгельрик млел, перекладывая Пушкина на пергамент, а уж когда я добавил из Высоцкого: «Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу!» — он и вовсе прослезился и заявил, что в сравнении со мной он — жалкий глимен! Но это он зря, ей-ей! Большую часть текста сочинил он, и это тоже было нечто! « О, прекрасная дева, что лучом зари осветила печальную тропу по юдоли скорбей! К твоим стопам припадаю и молю: не отвращай от меня свой небесный лик! Ибо нет для меня горшей муки и тяжелейшего испытания, чем быть в разлуке с тобой!» — и так далее, и тому подобное, и бла-бла-бла! Венчал весь этот шедевр литературного жанра, чуть переделанный пассаж из старого мультика «Я ради ваших глаз готов сражаться с тысячей врагов! Без колебаний в бездну ринусь! Сгорю за вас и утоплюсь! Я вас не вижу — это минус, меня не прогонят — это плюс!» В качестве печати пришлось использовать завалявшуюся в кармане пятидесяти копеечную монетку, той стороной, где герб Москвы — так тоже неплохо вышло.
Конечно, я понимаю, что в это темное средневековье девушки мечтательны и романтичны. Но вот чтобы так сразу, прочтя письмо, соглашаться посмотреть на потолок в моей спальне?!! Офигеть!..
И тут я снова словно включился в окружающую действительность. Оказалось, что первый тур стрельбы и был, собственно, квалификацией. Мишень была основательно истыкана стрелами, но, в основном были поражены второй и третий круги. В центральном торчали только четыре стрелы, одну из которых исхитрился всадить тот самый лесничий Черный Билль.
Теперь на рубеже остались только восемь лучников, выбранных по каким-то неведомым мне критериям. Они пробовали ветер, старательно плюя себе на пальцы, тщательно подбирали стрелы, ощупывая каждое перышко, и все это, естественно, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородными господами.
Вот на рубеж вышел первый. Выстрел. Толпа зашумела, загомонила. Отовсюду слышно только одно — «Воловий глаз! Воловий глаз!» Ну, ясно. Попал молодчик в центральный круг, который здесь именуют воловьим глазом. Правда, попал ближе к краю, а не в середину, ну, да это — неважно. Главное, что попал.
На рубеж выходит второй, но тут. Рыцарь, сидевший подле шерифа, встал, скинул с плеч конскую шкуру, которую нацепил на себя вместо плаща, и заорал во всю глотку, чтобы ему дали лук, видимо желая тоже поучаствовать.
В народе зашептались: «Хэй Хайсбон, сэр Хэй Хайсбон», а совсем рядом с нами кто- то во весь голос ляпнул:
— Где это видано, чтобы стрелять по второй мишени, не стрелявши по первой? Нет такого закона!
Я не выдержал:
— А для них закон не писан! Они сами себе закон…
Услышав мои слова, толпа загудела еще сильнее, но стрелки уже расступались, чтобы дать возможность рыцарю выстрелить.
Малыш Джонни дернул меня за руку:
— Робин! Надо уходить. Тебя слышали и могут донести.
— Вон и стражники уже занервничали, — добавил Статли.
Действительно несколько воинов как-то подозрительно вертели головами. Пожалуй, ребята правы и нужно смываться.
Но отойти мы успели всего-навсего шагов на десять, как Хэй Хайсбон бросил наземь перчатки, поднял лук, выстрелил и тут же заорал:
— Этот выстрел я посвящаю вам, несравненная лять Марион!
Стрела вонзилась чуть ниже средины центрального круга. Неплохой выстрел, но можно и лучше.
Не слишком соображая, что именно я делаю, я вытащил из под плаща свой «Bear attack», щелкнул релиз, свистнула стрела.
.И вонзилась точно в пятку стрелы рыцаря, расщепляя ее надвое.
Толпа замерла. Молчание было таким, что его, казалось, можно было резать ножом. Что-что там говорила эта прибалтийская актриса про паузу в фильме «Театр»?..
— Пусть кто-нибудь выстрелит также! — прозвучал с помоста звонкий девичий голос. — Пусть попробует!
Толпа после этих слов вскипела, как молоко в кастрюле, завопила и заорала:
— Ух, ты! Достославный сэр! Вот и тебе воткнули в зад! Непривычно?! А ты привыкай! Не все же тебе чужие зады шпилить! Шкуру-то, шкуру-то смени! На кобылячью! — и тому подобное, из чего я заключил, что рыцарь был небесно-голубого цвета и популярностью в народе не пользовался. В первую очередь из-за своего пристрастия к игре «в очко».
Мои соратники окружили меня и потащили прочь от стрельбища. Вот, блин, не сдержался! Чуть всех не спалил!…
Интерлюдия Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского.
Всю дорогу из Дэйрволда домой я промучилась, размышляя: правильно ли я поняла причину, побудившую Плантагенета отпустить меня, говорить и вести себя со мной так. С одной стороны, он отпустил нас с батюшкой живыми и невредимыми, что само по себе было странно. Ведь отец — вассал его врага, причем врага страшного, непримиримого. Куда разумнее было бы убить нас (или хотя бы, прости Господи, отца), ослабив тем самым лагерь принца Джона и нагнав ужас на его сторонников. Плантагенет этого не сделал, хотя вовсе не выглядел профаном в военном деле. Значит, у него была причина так поступить. Но что могло заставить опытного воина — а в его опытности сомневаться не приходилось! — поступить против здравого смысла? Неужели, он и вправду столь покорен и очарован мной, что… Нет! Нет!! Гордыня — смертный грех, а враг рода человеческого только и ждет, чтобы залучить неопытную душу в свои сети!..
Как же мне не хватало кого-то близкого, с кем я могла бы поделиться своими сомнениями и догадками, кто мог бы объяснить мне все и указать мои ошибки. Но у кого мне искать помощи? Матушка? Нет, она сейчас занимается домом и хозяйством, и скорее всего, просто не станет меня слушать. А коли станет, так еще хуже: прикажет прекратить забивать себе голову глупостями и готовиться к свадьбе с ненавистным Гисборном, выбранным мне в мужья отцом. Еще и книги, пожалуй, отберет.
Духовник? Но наш старенький отец Евлалий уже почти ничего не слышит, а проповедь читает так, что и не разберешь. И на все вопросы у него всегда один и тот же ответ: «Молись дочь моя, молись Господу нашему Иисусу Христу, Пречистой Деве Марии и всем святым, которые хранят тебя и посылают тебе все блага. Молись, дочь моя, денно и нощно, со всем усердием и прилежанием, и Господь не оставит тебя». Так молиться я и без его советов могу.
И вот тут я вспомнила о моей старой Нектоне. Конечно! Именно она все выслушает, все поймет и все объяснит. Няня, милая моя няня. Как я хочу поскорее рассказать тебе все, хорошая моя, любимая моя, бесценная моя няня. Я не продала бы ее даже за тысячу марок. Золота!
Меня просто распирало от желания все рассказать Нектоне, и я невольно подхлестнула кобылу, спеша поскорее оказаться дома. В результате я догнала батюшку и услышала, как тихонько рассуждает сам с собой:
— .Не может быть! Или может? Но кого же тогда повесили в Локсли? Если это — Робин, то кто же был тот? А если тот был Робин, так кто же этот? Он держится не как йомен, воюет не как йомен, командует не как йомен. Сквайр?.. Откуда?.. Но я же своими ушами слышал, как к нему обращались «Робин»!..
Значит, отец думает, что Плантагенета зовут Роберт? Но он же Филипп. Неужели я ошибалась?!
И тут я вспомнила, как отец Евлалий, когда еще не был совсем старым, читал нам с братом житие святого Роберта и его блаженной матери Берты1. Ведь Святой Роберт говорил: «Прежде всего, мы должны слушаться Бога и накормить голодных, одеть нагих». Вот почему сподвижники, среди которых много голодных, называют Филиппа «Робертом». За его заботу, нестяжательство и верность Богу! Я обратила внимание на то, что у него на пальцах не было ни одного перстня, в ушах — серег, да и одет был едва ли не хуже, чем его люди. И он совершенно прав! Истинного владыку должны опознать в толпе даже без одежды! А как интересно он выглядит без одежды?..
От этой мысли меня бросило в жар, и я почувствовала, как уши и щеки у меня покраснели. Нет, об этом девушке думать неприлично!..
В этот момент батюшка соизволил меня заметить и тут же принялся воспитывать. Как я могла стоять у окна, подвергая себя опасности? Зачем я показалась этому разбойнику? Понимаю ли я, единственная дочь и наследница шерифа, что, подвергая себя опасности, я ставлю под удар и его? И так далее, и так далее, и тому подобное.
Мне оставалось только слушать, покаянно кивать головой и периодически вставлять: «Да, батюшка», «Всенепременно, батюшка», «Поняла, батюшка» и даже «Никогда не повторится, батюшка». За этим увлекательнейшим занятием я и не заметила, как мы добрались до Нотингема, и опомнилась только тогда, когда мы проехали городские ворота.
Дома я сразу же удалилась к себе и, еле-еле дождавшись, пока мои служанки Эмм и Бетси переоденут меня, велела им удалиться и позвать ко мне Нектону.
И только няня вошла в комнату, только окинула меня внимательным взором, как тут же уселась в кресло и уверенно произнесла:
— Ну, рассказывай.
— Что?..
— Да что же, я по-твоему, совсем ослепла, что ли? Любому видно же, что у тебя что- то случилось, да притом еще такое.
Я бросилась к ней на шею:
— Няня, милая! Ну как вот ты все знаешь? — Она чуть пожала плечами, улыбнулась, но промолчала, и я начала рассказ, — Понимаешь, вот когда мы уже выехали из Дэйрволда.
Я поведала ей все: и о засаде на лесной дороге, и о молодом Плантагенете, который назвал мое имя, и о штурме манора, и как он потом отпустил батюшку живым, хотя взять донжон для него не составило бы большого труда, и как он поклялся еще раз встретить отца, а мне обещал омыть ноги.
Я говорила и говорила, а Нектона слушала и слушала. И лишь когда я начала в третий раз пересказывать, как королевский бастард подал мне хлыст, а потом поцеловал руку, он слегка тронула меня за плечо:
— Голубушка моя, — тут ее голос предательски дрогнул, — голубушка моя. Что же удивительного в том, что молодой и знатный рыцарь влюбился в тебя. Ты же у меня умница, красавица. Поешь — заслушаешься, идешь — заглядишься. Ну ведь не на Розалинду же Сайлс ему заглядываться, прости Господи! Корова сассенахская1.
Конечно, Нектона не имела права так говорить о благородной девице, но Розалинда и действительно несколько полновата и когда ходит, то в самом деле похожа на. ну, может, не так, чтобы, но. Я невольно улыбнулась, а няня тем временем продолжила:
— Вот коли он и впрямь к тебе воспылал, то жди: скоро, ой скоро от него и весточка к тебе придет.
— Какая весточка? Как придет?
— Да уж не знаю, как придет, а только когда батюшка твой, славный сэр Ральф за твоей матушкой ухаживал — когда она еще в девицах была — ой, сколько писем я перетаскала! Батюшка-то твой и в стихах, и в песнях никому не уступит! Бывало, принесешь такое письмецо, а моя Шарлотта уже тут же ответ протягивает. Так что, теперь только подождать осталось.
И тут в комнату влетели Эмм и Бетси. Оказывается, негодницы подслушивали под дверью, и теперь радостно галдели, предсказывая мне великое счастье с королевским отпрыском, великую судьбу и договорились даже до того, что я стану королевой. Эмм так и брякнула:
— Вот госпожа, а как сыночка ему родите, ну, то есть, принца наследного, так уж всенепременно в Лондоне поселитесь, в самом королевском дворце!
А Бетси поддержала:
— Вы уж тогда, госпожа, нас не забудьте. Мы же вам самыми верными слугами будем!
Ни мои уговоры, ни окрик Нектоны никак не подействовал на этих дурех. В конце концов Нектона поклялась своими пиктскими предками, что коли хоть одна из них надумает раскрыть рот — она, ух!.. И в подтверждение своих слов взяла в руки хлыст. Только тогда они, наконец, замолчали. И вовремя, потому что в комнату вошла матушка и велела мне с завтрашнего дня усаживаться за вышивку покрова для аббатства Святой Девы Марии. Ведь там уже давно ждут этот чудный рисунок. К счастью она ничего не заметила: ни моего волнения, ни растерянности служанок, ни напряженности Нектоны и быстро ушла. А я подумала, что если бы я сейчас начала вышивать, то никого, кроме молодого Плантагенета мне изобразить бы не удалось. Ибо с ним и только с ним связаны сейчас все мои помыслы.
После ужина, когда я уже лежала в постели, няня, подкладывая мне грелку, гладила меня по голове и приговаривала:
— Голубка моя, потерпи. Ждать-то уж недолго осталось. Недолго.
Подождать осталось долго — до самого дня Святого Андрея, когда в Нотингеме устроили обычный праздник лучников. В тот день в город примчался Гисборн, а батюшка посоветовал мне быть особенно внимательной во втором состязании. Я догадалась, что сэр Гай захочет покрасоваться передо мной и своей будущей родней, но даже не могла предположить, что в действительности произойдет.
.Сидя на помосте, сооруженном по приказу батюшки для благородных зрителей, я все ждала, что среди лучников вдруг окажется знакомая памятная фигура с горделивой осанкой, что молодой Плантагенет не удержится и примет участие в общей забаве, но я искала его тщетно — не было никого, кто хоть отдаленно походил бы на моего. на королевского бастарда!
С грустью я опустила взгляд и задумалась о том, что должно быть я все себе придумала и этот разбойник вовсе не королевский бастард, и что меня он даже не заметил. как вдруг мне в руку ткнулось что-то твердое. Я отдернула руку, но это твердое ткнулось снова. Да что это такое?!
Ужасно раздосадованная своими мыслями и тем, что меня от них дерзко отвлекли, я обернулась. Позади помоста стоял огромный, просто-таки громадный человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном и протягивал мне прямоугольничек желтоватого пергамента запечатанный воском. Письмо!..
Я схватила его, оглядела, и тут же забыла все свои сомнения. Письмо было запечатано маленькой печатью, на которой изображался Святой Георг1, поражающий копьем дракона. Ну и кто, кроме сына короля осмелится поставить ТАКУЮ печать?..
В руку тыкнулось еще что-то. Что? Я широко раскрыла глаза: на ладони лежал невиданной красоты перстень! В красноватом золоте помещался камень, вырезанный в виде розы. У меня зашлось сердце: роза — цветок Девы Марии, моей небесной покровительницы. И еще роза — символ молчания, значит, он не может сказать в открытую о своих чувствах! Ах, как он воспитан и куртуазен! Как все-таки чувствуется в нем королевская кровь!..
Посланец все не уходил, и я, вскрыв письмо, украдкой пробежала его глазами. Господь всемогущий! Как нежно и как благородно описывает он свои чувства! «Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать?..» Да, когда любовь пронзает сердце, слов может и не найтись. По крайней мере, у меня не было. «Теперь я знаю: в вашей воле меня презреньем наказать!» Пресвятая Дева! Да как можно презирать такое чувство, проистекающее из столь благородного сердца?!!
Чем же мне показать ему свою сердечную привязанность? Если бы я могла написать. Что мне передать королевскому бастарду? Как показать, что мил он моему сердцу? В волнении затеребила свою опояску, и тут Дева Мария подсказала мне ответ! На моем поясе вышиты лилии и левкои2. А ему ли не знать, что значат эти цветы?!
Я сдернула поясок и протянула посланцу своего рыцаря:
— Вот. Передай ему.
Он кивнул головой и мгновенно растворился в толпе. А я снова накинулась на письмо. Ах, как замечательно, какие точные образы он находит! «Сгорю за вас и утоплюсь…» — неужели любовь такова и в самом деле!
— Марион! Марион! — яростный шепот батюшки вернул меня к действительности. — Марион! Оставь в покое свои манускрипты! Посмотри: сэр Гай будет стрелять. Подай ему хоть какой-нибудь знак своей благосклонности.
И действительно: Гисборн сбросил с плеч конскую шкуру, которую он носит вместо плаща и, сверкая начищенной кольчугой, идет к стрелкам. Вышел, взял у кого-то лук, повертел в руках, брезгливо отбросил в сторону и схватил лук у другого стрелка. Этот его, видимо, устроил, потому что он встал в картинную позу, тщательно прицелился.
Стрела впилась чуть ниже центра мишени и сэр Гай тут же горделиво провозгласил:
— Этот выстрел — в вашу честь, несравненная леди Марион!
И тут.
Мой отец уже привстал и даже открыл, было, рот, чтобы поздравить Гисборна с удачным выстрелом, как из толпы зрителей, стоявших шагах в десяти от стрелков, с шипением рассерженной змеи вылетела длинная, темная, хищная стрела. И вонзилась точно в стрелу сэра Гая, расщепив ее надвое.
Все как завороженные смотрели на эту стрелу, а я искала в толпе лучника, что послал ее. И нашла! Молодой Плантагенет, закутанный, как и его посланец в длинный плащ, что-то прятал под него, а еще несколько человек окружали его и подталкивали в сторону. Неужели его схватили стражники отца?! Но нет: среди этих людей я без труда узнала великана, принесшего мне письмо. Это его воины торопятся увести своего повелителя в безопасное место. А ведь он так рисковал! И все ради меня?..
— Пусть кто-нибудь повторит этот выстрел! — я даже и не поняла, когда поднялась, но молчать — это выше моих сил! — Пусть попробует повторить!..
Батюшка и матушка подхватили меня под руки и силой усадили на место. Я видела, как отец отдавал распоряжения найти дерзкого стрелка, как ему подали эту стрелу, как ругался Гай Гисборн, грозясь повесить наглеца, и думала о том, как же должен любить меня этот рыцарь, чтобы рисковать своей свободой и жизнью ради лишь малой благосклонности с моей стороны?! Не зря говорят, что наш король Ричард отличается несдержанностью характера. Во всяком случае, глядя на сына в это не трудно поверить.
А на следующий день я уже послала ему ответ вместе с моей Нектоной. Она отправилась в лес, пообещав найти моего рыцаря или умереть.

Глава 6

О том, что из искры возгорится пламя, или о добрых вилланах Сайпса и Вордена
После праздника лучников прошло всего ничего — три дня, а к нам в лагерь уже пришла первая весточка от лять Марион. Причем, весьма необычная.
.Я сидел под штабным дубом и, отчаянно сражаясь со сном — следствие хронического недосыпа, пытался разобраться в объяснениях троих крестьян, которые явились ко мне с жалобой на своего старосту — рива. Что-то он у них требовал непонятное, но вроде как они нарушили какой-то закон и теперь должны были уплатить штраф. Тут вообще законы простые до безобразия: провинился — плати, а не можешь — вздернут. Вздергиваться крестьяне не хотели, а потому явились ко мне, умоляя защитить от таких законов.
Окончательно запутавшись в обстоятельствах дела, в которых фигурировали какие- то «роды», «чельдроны», «аверпенни», «аверерт»1 и совсем уж невероятные «пол-лодки», я взвыл и потребовал хоть кого-нибудь, кто разбирается во всей этой чуме, дабы он простыми словами объяснил мне — чего они, в конце-то концов, хотят?!
Случившийся поблизости аббат Тук растолковал, что эти бедолаги после уплаты всех налогов, сборов и поборов, смололи зерно у себя дома, вручную, нанеся тем самым убыток своему хозяину — владельцу мельницы. Староста-рив пронюхал про это, и наложил на них такой штраф, что бедолагам осталось только сразу лечь и помереть.
— Как вы говорите, называется ваша деревня?
— Так мы из Сайлса, будем — и крестьяне дружно бухаются на колени, — ваша милость.
— Э-э! Вы что?! Какой я вам, к дьяволу, «милость»?
— Простите, ваша светлость.
Ага. Все ясно. Ничего я им сейчас не объясню и не докажу. И аббат Тук куда-то запропал, а без него в этих «чельдронах» я и с четвертой рюмки не разберусь! Ну, так.
— Мне все ясно. Встаньте добрые люди. Ма-а-аркс! — и когда Статли материализовался передо мной, приказал, — Выбери человека три-четыре, пусть пройдутся с этими терпилами и пристрелят паскудника к чертям свинячим! И чтобы одна нога здесь, другая — там, а третья — опять здесь! Сделали дело — и рысью домой! Пиво не пить, девок не. хм. в общем — не задерживаться! Вопросы?
Маркс всем своим видом свидетельствовал, что вопросов у него нет и быть не может, но не успел он открыть рта, как на поляне началось какое-то непонятное шевеление, потом крики, потом.
.Потом вдруг прямо на меня выскочило какое-то чудовище, похожее на привидение, голливудского вампира и бабу-ягу из наших старых сказочных фильмов. Существо глянуло на меня горящими безумными глазами и завопило на весь лес:
— А-а-а! Вот он ты!
На всякий случай я подался назад и попытался сообразить: с каким еще непонятным обитателем Деналаги свела меня судьба.
— Ага! — провозгласило существо скрипучим старчески-бесполым голосом. — Так вот ты каков! Молодец! — после чего сигануло вперед и без всяких церемоний сграбастало меня за ухо. — Смотри же! Обидишь мою девочку — наплевать мне на твою кровь и твое происхождение! — сама глаза твои бесстыжие выцарапаю!
Судя по впившимся в ухо когтям, угроза была вполне осуществимой.
— И глотку тебе перегрызу!
А вот в это, глядя на беззубые десны с чудом уцелевшими одним резцом и одним клыком, верится с трудом. Так. Если судить по лексикону — передо мной женщина.
— Во-первых, здравствуйте мамаша. Во-вторых, — я осторожно, но твердо отцепил от себя ее пальцы, — ухо отпустили. В-третьих, с кем имею честь беседовать?
Жуткая старуха отступила на шаг и оглядела меня с удивительной смесью презренья, любопытства и почтения.
— Хорош! — наконец вынесла она свой вердикт. — Хорош, любезен, стрелок — из первых, да и рыцарь, видать, не из последних! Знатен, богат. Отощал вот только, по лесам мотаясь, ну да я так и думала.
С этими словами она развернула узелок, который цепко держала в другой руке и вытащила оттуда нечто странное:
— Девочка моя велела тебе передать, — и это нечто ткнулось мне в губы. — Пирожка, вот, с медом.
Деваться мне было некуда, и я откусил кусок. Мать твою, отравительница хренова! В клеклом сыроватом тесте мед, конечно, чувствовался, но значительно меньше, чем перец и, кажется, имбирь. Род обожгло так, будто я хлебнул бензина, а потом додумался закурить.
Из глаз полились слезы, которые чумовая бабка истолковала по-своему и елейно запела:
— Вы только взгляните, добрые христиане, как убивается, что милой его рядом нет! Ничего, ничего, милок, — шершавая ладонь погладила меня по голове, — ничего. Вот тебе еще послание, собственной ее ручкой написанное, а уж обратно я ей от тебя отнесу.
— Да кто ты такая, ешкин кот?! То, что от ляти Марион я уже понял, но имя-то у тебя быть должно?!
Потрясенная моей речью, старуха даже сделала шаг назад, и изумленно вопросила:
— Благородный господин, откуда вам известно, что я веду свой род от благородного рода пиктских королей Готов1?
Каких еще королей?
— Твою мать! Обдристаться про войну.
— И снова ты прав, господин. Мы действительно воевали, не желая признавать Дреста королем.
Так, я лучше заткнусь, покуда не узнал, что тут правил какой-нибудь Хер второй, или Пипец четвертый.
— Имя свое назови!
То, что произнесла старуха, больше всего напоминало «некто». Вот, блин, не было заботы! Инкогнито из Петербурга!.. Зато объяснила, что была нянькой ляти Марион, и чуть ли не ближе ей, чем родная мать. И на том спасибо!..
А старая перечница тем временем продолжала разливаться соловьем:
— Вот ты напиши ей, голубке нашей, а я еще расскажу все, что своими глазами видела. Вот уж она обрадуется, вот обрадуется.
— Робин. эта. — Маркс все еще стоит рядом. — Я. эта. ну, пойду, в общем.
— А ты все еще не в Сайлсе? А ну-ка, марш.
— Куда это ты его заслать собрался? — чертова старуха моментально влезла в мои командирские дела и теперь тянет на себя одеяло командирских обязанностей. — Куда это ты его послать надумал? В Сайлс?
— Ну, допустим. А что?
— Да ничего, — старуха гордо подбоченилась. — То есть, ежели они тебе, к примеру, надоели так, что видеть их живыми не можешь, а самому убить — рука не поднимается, тогда — конечно. Потому как в Сайлсе сейчас Хэй Хайсбон со своими людьми. А копье1 у него — одних всадников десятка два наберется. И пешие еще.
Я мгновенно представил себе последствия встречи Статли с четырьмя товарищами и отряда наемников нетрадиционного рыцаря, и мне стало не по себе.
— Так, Маркс! Отставить прежний приказ, — и уже старухе — Мамаша, а ну-ка быстро излагай: чего там Хайсбон забыл?
— А он к подружкам твоей голубки собрался, поговорить и на свадьбу пригласить.
— На какую еще свадьбу? Хайсбон женится на своем оруженосце?
Нянька тут же снова превратилась в фурию:
— На каком оруженосце?! Это ж девочку нашу за этого содомита просватали.
Чего?! Ага. Так, значит. Ну-ну. Нет, это просто удача, ядрены пассатижи. Все
сразу — и большим куском.
— Мамаша. мамаша. ты — вот, что: сколько точно солдат у этого пидорыцаря? Только точно вспомни, душевно тебя прошу.
Старуха глубоко задумалась, а затем выдала:
— Сколько «золдат» и кто они такие — знать не знаю. Но воинов у него — два десятка и еще три конных и три десятка пеших. Есть еще лучников — шестеро, из коих трое — уэллис, так что луками хоть и похуже твоего владеют, а все же. Да еще оруженосец, двое пажей и слуг пятеро. Тоже вооружены. Вот и считай.
Та-а-а-ак-с. Если?.. Нет, хреново. А вот если?.. Тоже не то. Блин!..
Мне катастрофически не хватало людей. У меня бойцов меньше чем у рыцаря едва ли не в полтора раза, а если учесть, что те еще и вооружены лучше. Одолеть-то мы их, может быть и одолеем, но потери при этом такие будут, что мама не горюй! И что прикажете делать?.. Японский городовой!..
Вот на желании увидеть представителя МВД Страны Восходящего Солнца меня и осенило. Раз нас меньше, значит должно стать больше! Мятеж нужен! Всего-то!..
Поразмыслив на тему народных восстаний, я вспомнил ради чего, собственно и затевалось написание революционной песни. А если нам не только пойти и помочь гражданам крестьянам, а еще и подбить их на бунт? Не только уделаем пидорыцаря, но еще подкузьмим славному лорду Мурдаху и пополним ряды новобранцами.
Через два часа наш отряд в полном составе топал следом за тремя проводниками, которым лично мною были обещаны экспроприация экспроприаторов, эксплуатация эксплуататоров, мир народам, фабрики — рабочим, земля — крестьянам, мир хижинам — война дворцам, бабам — цветы и детям — мороженое. Не знаю, что они поняли и поняли ли вообще хоть что-нибудь, но возликовали и теперь еще до сих пор пребывают в состоянии эйфории.
— Робин, — осторожный шепот Энгельса, — Робин, а дальше-то что? Как атаковать будем?
Как? А хрен его знает — как? Сперва разведка.
— Вилланы нас не поддержат, если ты рассчитываешь на них, — рассудительно сообщает Энгельрик. — Мы уйдем, а червив сожжет их дома и повесит их самих. Так что помощи от них не будет.
Он, конечно, прав, но.
— А как насчет твоей лютни? И песни?
Энгельс смутился:
— Ну. я попробую. Я постараюсь.
— Вот и постарайся. С ними. А то воины Хайсбона постараются с нами. Причем в разных позициях и извращенными способами.
.Вокруг Сайлса на полях звенели косы. Высоко стояли рожь и ячмень — золотые, налитые, горячие от солнца. Они не остывали даже ночью: яркие упругие колосья шуршали и дышали теплом, словно горячие обломки солнечных лучей.
С раннего утра крестьяне работали на барщине. На заре они прошли мимо своих полосок и вот теперь щуровали на господском поле. В небе звенели жаворонки, а на земле звенела песня:
Коси, виллан, сплеча, сплеча,
Покуда нива горяча,
Овес, пшеницу и ячмень,
Пока придет Михайлов день.
Господский хлеб мы снимем в срок,
Отбудем помочь и оброк,
А с нашим хлебом подождем,
Пока поляжет под дождем1…
Но вот, наконец, долгожданный перерыв. Люди усаживались на краю поля и доставали свои нехитрые припасы: ячменные лепешки, печеную репу, снятое молоко и с наслаждением принимались за еду. Вот в этот-то момент к ним и подошел глимен с лютней на плече. Или скоп — не разберешь.
Он был одет побогаче крестьян, а коли подумать — так и побогаче иного рыцаря. Массивный серебряный браслет на левой руке, пара перстней на пальцах, пунцовое сюрко, новая рубаха — не бедствует странник! Хотя как сказать — должно быть, слепой, потому как рядом с ним, поддерживая его под руку, шагал крепкий парень в простой серой рубахе с капюшоном и длинном, простом же плаще, под которым что-то топорщилось.
— Ха, — сказал рыжеволосый крестьянин, Билль Белоручка — Слепец-то — слепец, а меч у пояса носит.
Сказал он негромко, да глимен и его спутник услышали.
— Слепец? — спросил парень в капюшоне. И словно пробуя на вкус это слово несколько раз повторил, покатал на языке, — Слепец, слепец, слепец. Да нет, дружок, он — не слепец. В отличие от тебя.
— Как это? Какой же я слепой, если тебя вижу?
— Как же это ты видишь, если тебя грабят, а ты терпишь? Не видишь, что ли?
Белоручка подскочил, точно его укусила пчела:
— Кто же это меня грабит? Ты что ли?
— Я? — парень усмехнулся. — Я — нет. Мне тебя грабить резона никакого. Чего с тебя взять-то? Рубаха — дырявая, штаны — так еще хуже рубахи. Коса — да ведь старая, во- первых, а во-вторых, мне без надобности. Я, дружок, граблю только тех, кто грабит тебя и таких как ты.
— Это кого же?
— А скажи-ка нам, добрый человек, — вмешался в разговор скоп-глимен. — Почем сейчас бушель1 ячменя на рынке?
— Осьмушку пенни, не меньше.
— Ну так того, что ты накосил хватит бушелей эдак на тысячу.
— Вот я подожду, как продашь, — снова встрял парень в рубахе с капюшоном — а уж тогда я тебя грабить и приду. Сто двадцать пять пенни ты получишь за свой ячмень, шестьдесят я у тебя заберу — половину. Пять пенни — тебе, стоит ли возиться из-за мелочи?..
Билль засмеялся:
— Так ведь это не мой ячмень. Зря только прождешь.
— Правда? Не твой? А кто пахал это поле? Не ты?
— Ну. я.
— А кто сеял ячмень? Не ты?
— Ну. я.
— А кто убирал его? Не ты?
— Я.
— Кто будет молотить? Не ты?
-М-м-м.
— Значит, — подвел итог парень в капюшоне, — поле пахал ты, боронил его ты, засеял опять ты, урожай собрал ты, зерно обмолотил ты, а оно все не твое? Забавно.
Он с хрустом потянулся и спокойно сказал:
— Если я выследил оленя, убил его, освежевал и зажарил — так это мой олень! А если кто-то заберет его у меня, — он хищно усмехнулся, — то выйдет, что он меня ограбил. Так?
Крестьяне потрясенно молчали. Парень в рубахе с капюшоном тронул скопа за рукав:
— Давай. Начали.
И скоп ударил по струнам лютни и запел. Пел он о том, что тираны-господа давят народ, но скоро придет час расплаты. И тогда смерть настигнет тиранов.
Крестьяне вставали, прислушивались, а потом подхватывали припев. И очень скоро над полем грозно загремело:
Пожаром восстанья объяты все страны,
И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!
Когда песня кончилась, Билль Белоручка сказал, обращаясь к парню в рубахе с капюшоном:
— Прости, что не узнал тебя сразу, славный Робин в капюшоне. Чего ты хочешь, могучий хозяин Шервудского леса, от нас — простых вилланов?..
.Вот такая постановка вопроса мне нравится. Что мне надо? Э-эх, милые, да если я скажу, что мне от вас на самом деле надо, вы ж разбежитесь на двадцать метров впереди собственных воплей. А то еще и повесите меня сами, без помощи червива.
— Как тебя зовут, дружище?
— Билль, а по прозванию — Белоручка.
Я взглянул на его огромные обветренные красные руки. Да уж. Лучше прозвания и не придумать. Был бы тут негр — наверняка назвали бы Белоснежкой.
— Вот что, Белоручка, вот что. Воинов Хэя Хайсбона в деревне много?
— Да человек с двадцать будет. — И, предваряя дальнейшие вопросы, отрапортовал,
— Только самого содомита в Сайлсе нет. Уехал уже.
— Что это он так заторопился?
Билль усмехнулся:
— С хозяином нашим не поладил. Не любят они друг друга. Хэй-то, хоть и содомит,
— он перекрестился и сплюнул в сторону, — воин знатный. А наш — трусоват. Зато только по девкам и шарится. У нас, поди, и девок-то в Сайлсе не осталось его трудами.
Понятно. Значит.
— Энгельс, поднимай всех. Ну что, добрые вилланы, кто поможет мне сжечь писцовые книги и спалить чертов манор, где живут ваши враги — грабители и тираны?
Молчат. Вот, скоты. Чего ж они так трусят-то? Да чем жить так, как живут они, уж лучше.
Тем временем из лесу вышел и весь мой отряд и окружил вилланов кольцом. Тех конечно больше, но мои вооружены и дисциплинированы.
— Послушайте, люди! Вас же просто используют. Используют как дешевую рабочую силу. Лошади вы, а не люди! Волы! Мерины!..
Судя по лицам крестьян, сравнение им не по вкусу, и был бы я тут один — попробовали бы разобрать меня на запчасти. А так молчат.
— Ваши дети голодают, а если нет, то голодаете вы! Ибо вы отдадите им свой кусок. Почему вы готовы жить в таких условиях, как свиньи в хлеву? Сорвите с себя эти оковы. Возьмите, наконец, большой молот и бейте по цепям! Бейте! — по-моему, меня понесло. — Сожгите писцовые книги. Заберите землю себе! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!
Молчат. Молчат, сукины дети. Ну что им еще сказать?..
— Вот что я вам скажу, — в разговор вступает Статли. — Что с вами будет, если вы пойдете с нами?
— Повесит червив. — робко замечает кто-то.
— Непременно?
— Ну. может.
— А может и не повесить?
— Ну.
— А я, по-вашему, похож на враля?
— Нет. Нет. Нет. — зашумели в толпе.
— Ну, так вот: кто с нами не пойдет — повесим на месте! Ясно?!
Яснее не бывает. Лихо он их.
— Вот еще кое-что.
Рябой, широкоплечий, Скателок вышел вперед. На длинной прыгающей жерди он нес срубленную голову старосты.
— Скателок, это ты?! — крикнул Билль Белоручка, вглядываясь в лицо стрелка. Наверное, знавал его раньше, — Ты убил нашего рива?
Со страхом и радостью смотрели все на окровавленную голову рива. Теперь всем, даже самому тупому крестьянину стало ясно — мы не шутки шутить пришли!
Толпа взревела и над ней повисли возгласы:
— К манору! К манору! Жечь писцовые книги! Мы сожжем все грамоты, где записана наша горькая доля! Все податные списки, все свитки зеленого воска, каждый лоскут телячьей кожи, какой найдется в маноре! К манору, к манору!
Интерлюдия
Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского.
В тот день в гости к нам был зван Гай Гисборн и еще несколько благородных рыцарей. С самого утра матушка принялась готовить меня к предстоящему событию — помолвке с Гаем. Об этом я услышала вчера, когда случайно подслушала разговор батюшки и матушки.
.Я хотела войти в матушкину опочивальню и спросить у нее золотых ниток для вышивания, когда за дверью раздался ее резкий голос:
— Послушай, Ральф! Я понимаю, что Гисборн богат и что он — родственник самого канцлера. Все это, конечно, говорит в его пользу, но ведь все знают, что он — содомит, да простит его Господь! И этому, — тут он вставила такое словцо, что я покраснела, а лоб покрылся испариной, — ты собираешься отдать нашу девочку?! Да ты просто сошел с ума!
И стало слышно, как маменька в гневе ходит по комнате, нарочно стуча ногами по полу, расшвыривая свежую солому.
Батюшка молчал, но отмолчаться от маменьки — задача по силам разве что святому. Это уж я по себе знаю. Минут пять она осыпала его упреками и бранью — да такой, что я даже от конюхов не слыхала — и, наконец, он взорвался:
— Замолчи, жена! Вместо того, чтобы обвинять меня во всех смертных грехах, ты бы лучше рожала мне нормальных здоровых детей! Ах, ах, ах! Гай Гисборн — содомит! А можно подумать, что твой муж — Навуходоносор1 и знать об этом не знает!
Судя по звуку, батюшка в раздражении швырнул на пол стул.
— Ты рожаешь мне детей, которые если и выживают во младенчестве, то уже во взрослой жизни мрут как мухи, а потом обвиняешь меня в том, что я собираюсь выдать свою дочурку за содомита! А ты подумала, что было бы, выдай я ее, к примеру, за де Бёфа? Сколько, по-твоему, наша Марион, продержится под этим здоровяком, который будет брюхатить ее со всем прилежанием каждый год, а? Ты посмотри на нее! Тростинка! Да ей помоги Боже одного ребенка родить, а уж двоих — только при заступничестве Святой Девы Марии! Тощая, на лице одни глаза и есть, бедра узкие, грудь — под платьем не видать, только и может, что книги свои читать, да молиться!
Теперь уже батюшка раздраженно топотал ногами по комнате.
— Гисборн-то к ней подойдет разок-другой, да и то — не в охотку, а по обязанности. А как родит она ему наследника — так он о ней и забудет. И станет наша девочка жить хозяйкой в его поместьях, да всем управлять, пока ее, прости Господи, муж станет по мальчишкам бегать. Коли умницей будет — а она вовсе не дура, хоть в этом и нету твоих заслуг, Шарлотта! — так вот, коли умницей будет — все к рукам приберет. Гай хороший воин, но, клянусь святым Дунстаном — не больно-то и умен. И наша девочка станет полноправной хозяйкой во всех его владениях.
Он перевел дух и продолжил, слегка понизив голос:
— А коли выйдет Гай из милости, так ему живо припомнят его грехи. И сидеть ему тогда на колу, помяни мое слово. А кому все его добро достанется, а? Верно, жене да наследнику. А коли не будет наследника — так нам с тобой! — Батюшка шумно выдохнул и добавил — Эх, жена-жена! Когда бы к твоей красоте, доброте да заботе еще и ума прибавить — цены бы тебе не было!..
Я ушла в свою комнату и там дала волю слезам. Неужели я и в самом деле такая уродина? И сама себе ответила: да — такая, да — уродина! Прав батюшка: куда мне за настоящего мужчину замуж. Надо благодарить Господа, что хоть этот содомит — гореть ему в аду! — согласился на мне жениться!..
И тут вдруг у меня высохли слезы. А как же молодой Плантагенет?! Зачем я ему, если я — уродка! А ведь он писал, я прекрасно помню: «…твой дивный, гибкий стан, подобен стеблю лилии, что прячет в глубине прекрасный цветок неземной красоты…» И вот еще: «.как звезды, что надежду даруют сынам Адама, так твои глаза горят для меня на небосклоне жизни, затмив собой все светила!» Наверное, не так уж я и уродлива, если сын столь признанного благородного трубадура1 пишет обо мне столь лестно и столь хорошо! Ну не может же он так страшно лгать!..
Я почти успокоилась, а теперь только и ждала возвращения Нектоны, которая отнесла лакомство и мое письмо Плантагенету. Разумеется, я написала ему так, как и полагается благородной девице из хорошей семьи, сдержанно похвалив его подарок, милостиво разрешив ему считать меня своей дамой сердца, сделала комплимент его верной руке и острому глазу и намекнула на возможность встречи. И лишь в конце я не удержалась и приписала, что он приятен моим глазам и моему сердцу, и дело тут не только в его происхождении, но и в его благородстве и красоте души.
Нектона появилась перед самым обедом, когда Эмм и Бетси уже надевали на меня второе верхнее платье. Увидев Нектону, они хором затараторили, не давая мне и рта раскрыть:
— Ну, что? Как он? Ты отдала ему письмо? И что он? Передал письмо для госпожи? При тебе писал? А подарок какой-нибудь прислал?
Няня шикнула на них, и они испуганно замолкли. А Нектона подошла ко мне и надела мне на шею удивительное ожерелье из черного жемчуга и синих сапфиров:
— Вот, милый твой тебе послал — со мной переслал, — она улыбается, от чего морщинки разбегаются, и ее лицо становится похожим на печеное яблоко. — И вот еще тебе, в самые твои рученьки белые.
Я схватила письмо, снова запечатанное Святым Георгом, сорвала печать. «Прекрасная, удивительная, несравненная! Тот, кого называют «Робин в капюшоне», шлет тебе свой привет, а с ним — и свое сердце! Душа утомилась в разлуке, я плачу, я чахну — не выплакать горя в слезах!2»
Эти строчку я прочитала вслух, и Нектона тут же подтвердила:
— И как еще плачет, бедненький! Пряный медовик твой ему дала, так он, как услышал, что из твоих рук — аж затрясся! И только слезы по лицу текут, текут!..
«Зачем рожден я ?» — вопрошаю в скорби жгучей. — И вышло так, — судьба ли то иль случай?
Нет, не болезнь исторгла этот стон:
Я сквозь глаза был в сердце поражен До глубины, и в этом — смерть моя.
Да, прелесть дамы, той, что, видел я,
Богиня ль то иль смертная жена?
Самой Венерой мнится мне она Увы, я дивной прелестью убит Красавицы, гуляющей по граду!
И если я не вымолю отраду Лик созерцать ее хотя порою,
Ждет смерть меня — ни от кого не скрою!»
Эти прелестные стихи поразили меня в самое сердце, да так, что я даже не сразу заметила, как няня протягивает что-то Эмм и Бетси со словами: «А это он велел вам
передать, лентяйки. Сказал, чтобы лучше вашей госпоже служили и во всем меня слушались». Обе служанки восхищенно взвизгнули и тут же кинулись примерять миленькие серебряные сережки — совершенно одинаковые! Меня поразили его доброта и забота обо всех, кто близок ко мне.
Обо всех? А Нектона?..
— Няня, а тебе он. он хоть что-нибудь. что-нибудь подарил? — запинаясь, спросила я.
Няня гордо продемонстрировала мне серебряную змейку-зарукавье:
— Вот! Я-то, сперва отказывалась, да разве ж твоего рыцаря удержишь?!
Я вздохнула. Нектона, как всегда, права: кто может удержать вепря? Разве что лев. И я снова погрузилась в чтение:
«Вы пробудили в моем сердце страсть, подобную огнедышащей горе вулкан, которая теперь извергает из себя пламя моих чувств. Я — старый солдат, и не знаю слов любви, но если я не смогу видеть вас, говорить с вами, то мне останется лишь одно — искать успокоения в смерти!
О, прекрасная, несравненная леди, чей милый, нежный облик стал для меня поистине единственной отрадой в земной жизни! Подайте же мне хотя б единый знак своей благосклонности! Быть может ваш отец — тот, кто должен был бы быть мне вторым отцом, ибо явил миру сей гений чистой красоты, но кого неумолимый фатум сделал моим злейшим врагом, гонителем и преследователем — быть может, он уедет куда-нибудь по делам или во исполнение вассального долга, и тем самым даст мне возможность предстать перед вами, дабы я мог выразить вам не на пергаменте, а глядя в ваши чудные, прекрасные глаза всю меру страданий моих! Если бы вы, о, свет очей моих, дали бы мне знать о том — счастью моему не было бы равного ни на земле, ни на небесах!
Для связи используйте вашу нянюшку, которую некоторые из моих людей уже знают в лицо. Если же она не сможет — пошлите одну из ваших служанок. Пусть она наденет подаренные им за верную службу серьги — по ним ее узнают и подойдут.
Я с сердечным трепетом жду, изнывая от нетерпения, вашего ответа. Пусть заря более не восходит над землей, или пусть признает, что вы — прекраснее!
Ваш покорный слуга, преданнейший рыцарь, раб вашей прелести
Робин в капюшоне
Post scriptum: Пусть Гай Гисборн вместо свадебного наряда присмотрит себе гроб. Он ему очень скоро понадобится».
Меня до самой глубины моего сердца тронули эти нежные, вдохновенные строки. Как образно и как искренне он говорит мне о своей любви! И даже в этом письме видно, что он — сын своего отца и великий полководец, который привык и умеет командовать. Как точно и верно он сообщил мне о том, что именно я должна делать, и как с ним связаться.
В этот момент слуга позвал меня к столу. Я спустилась в обеденную залу, и тут же ко мне подошел этот противный Гисборн, предлагая опереться на его руку. Содрогнувшись, я прикоснулась кончиками пальцев к его руке. Боже! Какая она холодная, влажная и противная!
Меня усадили чуть ниже батюшки с матушкой. И Гисборн уселся рядом со мной! Святая Дева, дай мне сил выдержать это! Я тут же решила, что в следующем письме обязательно напишу Плантагенету (Как же все-таки его зовут на самом деле?!), чтобы он поскорее убил бы этого омерзительного содомита, да помилует его Господь!
Я ополоснула руки в миске с водой, старательно избегая пальцев Гая, который сунул туда же и свои руки, и, как и положено благовоспитанной девице, выпрямилась, опустив глаза.
Отец Евлалий прочел молитву и слуги вынесли блюдо с жаренным барашком. Батюшка вытащил нож, несколько раз провел им по голенищу сапога, словно бы направляя лезвие и, наконец, отрезал два куска — для себя и для матушки. После чего блюдо оказалось перед Гисборном.
Тот вытащил свой кинжал, и отрезал небольшой кусок от седла барашка, положил мясо на хлеб и поставил передо мной. А мне вдруг стало безумно любопытно: если бы это сейчас увидел молодой Плантагенет, он пристрелил бы Гая из своего удивительного лука, или просто, без затей, велел бы его повесить? А если бы он вызвал его на поединок? На Божий суд?!
Я представила себе, как королевский бастард в сверкающих доспехах выезжает на ристалище на могучем красавце-коне, который играет под ним, фыркает, перебирает ногами, но смиряется, чувствуя руку своего властелина. Мой рыцарь одет в белый — обязательно в белый! — плащ с ярко-алым вепрем в окружении королевских львов, а на голове — шлем с фигурой в виде атакующего вепря. Он останавливает своего коня прямо передо мной и, не снимая шлема, просит моего благословения. А потом.
— .Не правда ли, эта песня как-то не вяжется с образом нашего короля?
Будь ты проклят, Гисборн! Все испортил!!!
Заезжий менестрель, который утверждает, что был в самом Вормсе, пел печальную песнь, сочиненную, как он утверждает пленным королем. Скорее всего, он ошибается: ведь даже королевский бастард пишет намного лучше! Мне ужасно захотелось оказаться в зале у камина, и чтобы сидеть в высоком кресле, а у моих ног будет сидеть мой прекрасный рыцарь с лютней в руках и наигрывать мне свою песню. Как там у него было? «Уймитесь волнения страсти…»
Я размечталась и не заметила, как прошла перемена блюд. Теперь на столах стояли блюда с запеченными в чесноке утками. Но только я протянула руку, чтобы отломить себе приглянувшийся кусок, как у дверей раздался шум, брань и в залу ввалился сэр Стефен Сайлс с супругой, Розалиндой и Бертой. Но милосердный Боже, в каком они были виде!..
Сэр Стефен стоял, завернутый в какой-то рогожный куль, опираясь на кривую, суковатую палку, точно на костыль. На леди Сайлс из приличной одежды была лишь единственная рубашка, обмотанная сверху невообразимым тряпьем. Не лучше выглядели и мои подружки — ее дочери.
— Привет благородному лорду шерифу и знатным гостям от сэра Стефена и его семьи! — провозгласил сэр Сайлс, и в его чуть подрагивающем голосе слышалась неприкрытая издевка. — Должно быть, славно идут дела в Нотингеме, коли шериф дает такой пир!
— Что случилось, сэр Стефен?! — воскликнули мой отец, Гай Гисборн и еще несколько рыцарей. — Что с вами приключилось?!
— Меня постигло несчастье, сэр Ральф. Вилланы из Сайлса и Вордена подняли руку на меня, своего господина. Они убили старосту в Вордене и посадили его голову на кол. Они разбили двери вотчинного суда в Дэйрволде и сожгли на костре все писцовые книги, податные списки, свитки зеленого воска и ренталии1, все, какие там были. Они повалили судью на землю и топтали его ногами, пока он не умер. — и не договорив, сэр Сайлс медленно осел на пол.
Дочери бросились к нему, а леди Исольда закричала:
— Они захватили наш манор и разграбили его дочиста! А вы, благородные рыцари, сидите здесь, пируете и даже не подумаете заступиться за беззащитных женщин и раненого собрата!
Все гости повскакали с мест, и кинулись к сэру Стефану и его домашним. Они тут же засыпали их вопросами:
— В чьих руках манор?
— Сколько воинов у вас было, сэр Стефен?
— Кто вожаки вилланов?
— Когда вы покинули Дэйрволд?
— Как, вилланы в Дэйрволде?
— Кто еще убит?..
Но тут отец подошел к ним и поднял руку, призывая всех к молчанию. Затем глухо произнес:
— Расскажите поподробнее, благородный сэр Стефен.
И тогда в наступившей тишине раздался слабый голос сэра Сайлса:
— Они осадили манор. У вотчинного суда их было не меньше чем пятьсот человек. Вожаков у них, сколько я знаю, трое. Один — здоровенный монах, что нечестиво призывал небесные кары на наши головы. Второй старается казаться скопом, но если судить по тому, как он держится в седле и носит меч — это благородный рыцарь, возможно — из Святой Земли. А третий… — тут голос сэра Стефена боязливо дрогнул. Даже сквозь слой грязи и запекшейся крови было видно, как побледнело его лицо. — Благородный лорд шериф, третий — тот самый разбойник, Робин в капюшоне, чьего брата мы повесили в Локсли. Он горит жаждой мщения и, — тут его голос понизился почти до шепота, — он ведет своих воинов под белым знаменем с красным крестом. Под стягом Святого Георга!
Повисла долгая пауза, а потом кто-то кашлянул и негромко спросил:
— Король? Это человек Ричарда?
А Гай Гисборн вдруг задумался и сказал:
— Сэр Стефен, а вы уверены, что это был именно стяг Святого Г еорга? Не замешаны ли тут рыцари Храма1?
Все замолчали. Даже отец молчал, потому что не знал, кто опаснее: Ричард или храмовники. И только я, я одна знала правильный ответ!
Конечно же, мой рыцарь решил открыться. Он пошел в бой под знаменем, на которое имеет право, данное, должно быть, его венценосным родителем. И храмовники тут ни при чем. Наверное, это любовь заставила его действовать открыто, и теперь он, наверное, идет в бой, провозглашая имя своей прекрасной дамы. Мое имя.
.Ой! Я опять замечталась, а в зале уже решают, кто и какими силами пойдет на манор сэра Сайлса. Ну, конечно! Гай Гисборн кричит, что он пойдет туда один и разгонит всю эту толпу оборванцев! Сэр Гай, а вы не боитесь, что командир этой «толпы оборванцев», просто вызовет вас на поединок и убьет первым же ударом. Сверкая доспехами и белым-белым, развевающимся плащом.
-.Я дам вам пятьдесят воинов из Нотингемского гарнизона, сэр Гай, — говорил мой отец Гисборну, — и соберу ополчение графства. Таким образом, у вас, вместе с вашим копьем будет пять сотен пеших, три сотни конных, четырнадцать рыцарей и двадцать валлийских наемников-лучников.
— Надеюсь, этих сил хватит, чтобы расправиться с вилланами, — ехидно сказала леди Исольда, — потому, что если ими командует принц крови, то как бы благородному сэру Гаю не стать украшением ближайшего дуба.
Принц крови?! Он открылся!..
— Должно быть у благородной леди Исольды от всех переживаний помутился рассудок, — услышала я чей-то возбужденный шепот. — Откуда у короля может взяться взрослый наследник, да еще двое?!
Конечно, вопрошающий шептал, но леди Сайлс все-таки расслышала и мгновенно обернулась к наглецу. Я ожидала услышать ее знаменитый визг, но вместо этого, она слегка поклонилась и произнесла вежливым тоном, в который вложила максимум издевки:
— О, разумеется. Где уж мне равняться в разуме с благородными рыцарями. И если я собственными глазами вижу, что человек, куртуазно обращающийся ко мне на прованский манер, держащий своих людей в подчинении железной рукой, воюющий под белым стягом с прямым красным крестом, чьи концы, однако, не доходят до краев полотнища, как и положено младшим отпрыскам фамилии — если я все это вижу и вижу, как он запечатывает охранную грамоту моему мужу, мне и моим дочерям печатью со Святым Георгом — как же мне угадать — принц крови ли он, или нет?
— Леди Сайлс! — вскричал батюшка. — Что вы такое говорите?! Какую охранную грамоту?! Какой печатью?!
— Какую? Да вот эту! — и леди Исольда протянула вперед на всеобщее обозрение кусок пергамента, на шнурке которого болталась уже знакомая мне печать.
К нему тут же потянулись руки, но Гай Гисборн опередил всех и, схватив грамоту, принялся разбирать по слогам то, что в ней написано:
— Ес-ли встр. встре. ага! Если встретишь этих лю. лю-дей. Людей? Каких «людей»?..
— Сэр Гай! — в батюшкином голосе зазвучал металл. — Будьте столь любезны: дайте мне прочесть!
Завладев грамотой, он тут же начал читать:
«Если встретишь этих людей — отпусти их с миром. Брать у них более нечего. Если тебе что-нибудь нужно — приходи ко мне.
Если же это читаешь ты, шериф, то приходи тем более — дуб и конопля тебя уже заждались. А если это читаешь ты, — тут последовало совершенно непонятное слово pedik, — в ослиной шкуре, то беги со всех ног — мы вытесали из дуба подходящий кол, который с удовольствием воткнем тебе в.»
На этом месте отец покраснел, прекратил читать и повернулся к леди Сайлс:
— Зачем он вам дал эту. это возмутительное послание, миледи?
— Я сказала ему, что нас могут остановить разбойники. Тогда он усмехнулся и сказал, что единственный разбойник. Простите, сэр Ральф, но он сказал, что единственный серьезный разбойник, которого он знает — это вы, сэр. Но я настаивала, и потому он велел написать эту грамоту, приложил к ней руку и свою печать и отдал мне как защиту.
Дальше я уже не слушала. После таких оскорблений Гай Гисборн потребует еще воинов и помчится на поиски. А Плантагенет и не подозревает.
Я незаметно выскользнула из залы и опрометью бросилась к себе.
— Бетси! Эмм!
— Да, госпожа.
— Эмм! Подай мне письменные принадлежности! Я сейчас напишу письмо. Бетси, бегом в город и передай его. передай его посланцу моего будущего супруга!..

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *