Парень из нашего времени

Часть вторая. Там, где наш человек — трудно всегда

Глава 1

О пользе «практических шуток» или о трех святых отцах и милосердии божием
Дать клятву легко, но вот выполнить… Это, знаете ли всегда, несколько затруднительно. Ну, конечно, я могу пообещать устроить нутыхамскому червиву Майданек впополаме с Освенцимом, но как это прикажете сделать, когда лучников у меня — кот наплакал, а приличных бойцов, так и вовсе — один Энгельрик? Поэтому пришлось поскрипеть серым веществом, которое у каждого из нас имеется в подставке для шляпы, но которым далеко не каждый умеет пользоваться.
Я прикидывал и так и сяк, что бы такого отчебучить, чем досадить червиву, но мысль оформилась только к вечеру.
— Билль! Энгельрик! — и когда мои верные замы-помощники подошли поближе, я гордо сообщил, — Итак, товарищи, обсудим операцию «Концерт».
В принципе, то, до чего я додумался, проще простого. В замке или городе мне червива не достать: слишком уж у него много воинов, которые вооружены и обучены получше моего взвода. Насчет «обучены» — может я и переоценил противника, но как ни крути, все равно — они нас посильнее. И по многочисленнее. Но! Червив, как я, наконец, понял, это что-то вроде шерифа из баллад о Робин Гуде — должностное лицо не малого ранга, которое собирает налоги, собирает ополчение, ведет судопроизводство и вообще: отвечает за порядок на вверенной ему территории. А раз так, то за спокойствие на дорогах он тоже отвечает. И если на дорогах на его территории начнутся кордебалет и цыганочка с выходом — ему это выйдет боком. Рано или поздно об этом безобразии узнают вышестоящие власти и призовут к ответу нерадивого червива. А подать сюда Ляпкина- Тяпкина! Тяп по Ляпкину, ляп по Тяпкину — и нет Ляпкина-Тяпкина! То есть — червива на букву эм.
Короче говоря, я решил устроить на дорогах что-то напоминающее операцию советских партизан, которую они провернули в сорок четвертом. Поезда под откос мы пускать не будем, но полностью заблокировать дороги — попробуем.
Мои замы пришли в полный восторг, узнав замысел операции, и тут же начали подсказывать и советовать, как бы это все получше обустроить. В результате было решено: на всех дорогах выставляются посты, а уж там — как бог даст.
.Двенадцать месяцев в году,
Двенадцать, так и знай!
Но веселее всех в году
Веселый месяц май.
Эту песенку Алька и напевала, когда на поляну вылетел здоровяк Клем. Еще на ходу он заголосил:
— Робин!.. Робин!.. Там. Там едет!.. Я его узнал!.. Это он!..
— Постой, постой, Клем. Давай по порядку: кто едет, где едет, куда едет, зачем едет? Толком объясни!
Клем останавливается как вкопанный и на его глупом лице отражается усиленная работа мысли. Я жду. Пауза затягивается. Затягивается. Затягивается.
Наконец, когда я устал ждать и уже совсем, было, собрался помочь Клему наводящими вопросами, он выдает:
— Эта. Ну.
После этого обстоятельного и содержательного рассказа вновь повисает пауза. Ну, так дело не пойдет!..
— Клем, кто едет?
— Так эта. отец приор.
— Какой приор?
— Так эта. который хозяин был.
— В смысле «хозяин»?
— Так эта. мой хозяин.
— Ага, понял. Где едет?
— Так эта.
— Клем, если ты сейчас скажешь, что на дороге — я тебе голову оторву! За ненадобностью!
— Так эта. в Нутыхам.
— Далеко?
— Так эта. Ну. — увидев мое исказившееся лицо, Клем поспешно добавляет, — Лиг пять-шесть. до Нутыхама.
— Один?
— Так эта. Не-а.
— Маму твою за . ухо подергать! Сколько с ним народу?
— Так эта. Один. Рыцарь. С ним отряд. — он медленно считает в уме, а потом демонстрирует мне семь пальцев — Во.
— Понял. Пока отдохни. Маркс!
— Я! — Статли вытягивается, пытаясь изобразить армейскую стойку по команде «Смирно!»
— Ты и еще трое — выберешь сам — за мной! Алька! — и когда Альгейда «встала передо мной, как лист перед травой», скомандовал, — Балахон мне какой-нибудь по- быстрому подбери. Желательно — с капюшоном, чтобы мордуленцию закрывал.
Через пару минут мы трусили по тропинке неторопливой рысцой. Пятеро лучников. И готов поспорить: лучших лучников, которые когда-либо здесь появлялись.
У дороги нас уже ждал наш секрет. Старший секрета — тощий рыжий Сэнди сообщил нам, что все спокойно, что отряд едет по дороге, и что вот-вот появится здесь. Это ему передали по цепочке другие наблюдатели: в свое время папа Хэб, светлая ему память, наладил систему оповещения с помощью имитирования птичьих криков. Я творчески доразвил ее и — вуаля! — мы имеем информацию.
— Так, ребятки, значит, вот как мы поступим. Лишней крови нам не надо — грехов на душе и так не перечесть. Я выйду один, поговорю с путниками. Авось, и уговорю, только душевно прошу: вы их на прицеле все-таки держите. Мало ли что…
Вот на дороге послышалось звяканье уздечек, приглушенные шаги. А вслед за этим и голоса, которые вели вполне оживленный диалог:
— .Ну и что же? — гордо вопросил хрипловатый надменный голос. — Надеюсь, вы не боитесь жалкого разбойника, отец приор?
Второй голос ответил очень тихо, точно опасаясь, как бы соседние дубы не услышали его слов:
— Боюсь, дорогой каноник. Вы ведь знаете, я не из храбрых. И потом, вы слыхали, что говорил аббат в монастыре святой Марии? Они чаще всего нападают на нас, беззащитных служителей церкви.
Это он верно подметил. Папа Хэб говаривал, что лучше пусть тебя десять раз стукнут мечом духовным, чем один раз — стальным.
— Хотел бы я встретиться с этим хваленым разбойником! — сказал тот, кого назвали каноником. — Не думаете ли вы, что он страшнее сарацин?
При этих словах из-за поворота появился небольшой отряд. Впереди ехали двое всадников а сзади топали пять человек — слуги, что тащили на плечах всяческую поклажу.
— Оставьте заботу, отец приор. Вот эта кольчуга, — при этих словах мужик, облаченный в длинный плащ с нашитыми крестами, распахнул его, — вот эта кольчуга отразила тучи стрел под стенами Иерусалима, а этот меч, — тут он выдернул наполовину из ножен короткий меч, — будет вам такой же верной защитой, какой был королю Ричарду на Аскалонских полях.
М-да? Ну, хорошо, хорошо. Не знаю, какому там королю служил твой свинорез, но меня ты напрасно недооцениваешь. Кстати, он там какой-то город называл. Вроде название, на «Иерусалим» похоже. Он что, в Израиль катался? В Мертвом море поплескаться?.. Ладно, с этим потом разберемся, а пока работаем.
— Эй, орлы! А ну, остановились! — я шагнул на дорогу и поднял лук. — Сейчас будем учится заповеди божией, в которой велено делиться.
Всадник, который был ростом поменьше, сунул руку под свое одеяние и одновременно поинтересовался:
— Ты просишь милостыни, брат? Из какого ты ордена?
Но не успел я ответить, как в разговор вмешался второй, в плаще с крестами. Грозным голосом он рявкнул:
— Проваливай с дороги, монах! Нашел, у кого просить — у нищих служителей церкви! Нет у нас ничего, ступай своей дорогой.
Не, ну каков нахал?! Ты еще коня пришпорь.
— Слышь, ты, крестоноситель! Ты, давай, не выеживайся. Не знаю, на каких ты там полях куда скакал, но если ты сейчас мошной не тряхнешь, то стрела в пузо тебе обеспечена.
Блин! Этот полудурок вытащил меч и рванул на меня. Ну, так тебя некоторым образом предупреждали.
Стрела в упор снесла наглеца с коня. Однако. Доспехи у него. Не, я уважаю того парня, который их тебе отковал, а ты его всю оставшуюся жизнь водярой поить должен. С пятнадцати метров стальная стрела не пробила! Офигеть.
Крестоносец валяется на дороге. Без видимых повреждений, но об землю-матушку его, надо думать, так приложило, что он сейчас напряженно вспоминает: дышал ли он вообще, и если — да, то каким местом и сколько раз в минуту? Я повисаю на узде коня, и с огромным трудом останавливаю его. Затем поворачиваюсь к замершим путникам:
— Значит так, уважаемые. Повторяю свое предложение: все дружно вспоминаем заповедь, в которой господь велел делиться. Вот ты, толстый: как она там точно звучит?
Толстячок, которого Клем именовал «отец приор» мнется, а потом дрожащим голосом сообщает:
— П-просящему у тебя д-дай, и от х-хотящего-го занять у т-тебя не отвращай-щай- щай-ся…
— Во! Это кто сказал?
— И-и-и… — приор замолкает и смотрит на меня глазами кролика, приглашенного на обед ко льву.
Иии? Святой, что ли местный? Странное имечко, ну да у них тут вообще с именами напряг. Вон один червив на букву «м» чего стоит.
Чтобы не показывать себя неотесанной деревенщиной я уточняю:
— Чего? Сам мудрый Иии сказал?
Толстяк в ужасе мотает головой:
— Н-н-нет… И-и-и. Иисус. Х-х-христос.
— А. Так это даже лучше. Ну?!
Повисает пауза. Крестоносный плащеносец наконец вспоминает правила дыхания, переворачивается на живот и медленно встает на четвереньки. Остальные молчат, ожидая моих слов.
— Так, ну я не понял: делиться будем, нет? Я прошу. Смиренно прошу, заметьте. Дайте золота на жизнь и побольше!
— Ничего нет! — каркает вдруг четвероногий крестоносец. — Нет у нас ничего!
Что-то я такое читал в детстве. Книжку про Робин Гуда. Там вроде тоже золота не
давали, а Робин их помолиться заставил. Ну-ка.
— Слушайте, а ведь вы — служители церкви, точно?
Толстый приор и крестоносец согласно кивнули.
— Ага, тогда у меня к вам предложение. просьба. в общем, пожелание. А ну-ка, быстренько помолитесь господу, чтобы он вам послал золота на милостыню. Живо, я сказал!
Статли со своими лучниками уже вышел из лесу и теперь держит караван на прицеле, одновременно умудряясь откровенно гоготать над происходящим.
Рыцарю, которого именовали каноником, не пришлось вставать на колени — он и так уже на них стоял, а толстяк приор мешком рухнул с коня и устроился рядом.
— Так, отлично. А теперь повторяем хором: «Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… »
Святые отцы переглянулись, но промолчали.
— Так, ща кто не станет молиться — подохнет от несчастного случая!
Толстяк в ужасе зажмурился, а рыцарь хрипло выдохнул:
— На нас что — дерево упадет?
— Зачем так сложно? Стрелу в горло тоже не назовешь счастливым случаем, нет? — я натянул тетиву своего «Идеального убийцы».
— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — дрожащим голосом прошептал приор, подняв глаза к небу, заслоненному яркой зеленью дубов.
— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — торопливо прошептал за ним каноник.
-… и ниспошли нам на пропитание…
— … и ниспошли нам на пропитание…
-…денег…
Толстый коротышка истово бьет поклоны. Рыцарь втянул голову в плечи и, согнув спину дугой, повторяет за мной:
— …денег…
— …елико возможно больше! — рявкнул я, оборачиваясь к Статли и остальным.
Те откровенно ржали, уже догадываясь, что сейчас произойдет — …елико воз-змо-жно… больше — запинаясь, пробормотали богомольцы.
— Так-с… Ну, как: бог услышал ваши молитвы?
— Нет. нет. — нестройно отозвались святоши.
— А проверить? А ну-ка.
Из-под плаща крестоносца извлечен здоровенный кошель. А у приора. мать честная!
У приора оказались не только деньги, а еще какие-то бумажки, которые подозрительно похожи на долговые расписки. Блин! Жаль, я по-местному читать еще не научился! Ну, да все равно — пригодятся.
— Едрить твою через колено! — я похлопал приора по жирной щеке. — Да вы, блин, святые! По вашей молитве столько отсыпалось, что мама не горюй! Слышь, Маркс, может, мы этих святых с собой прихватим? Как думаешь?
Статли усиленно соображает, шучу я или всерьез.
— Не, Робин, я, конечно. Ты — главный, так что. Тока зачем?!
— Маркс, да ты сам посуди, какая от них выгода! Вот появилась у тебя в чем нужда, ты сразу — раз! — одного из этих святых просишь помолиться. Он молится и бог тебе — раз! — и все дает. Разве не здорово?!
Комизм ситуации до Билля все еще не доходит. Он долго мнется, а потом нерешительно спрашивает:
— А. ну, это. проверить бы, а?
Я широко улыбаюсь:
— А как же! Проверяй! Ну, вот тебе, к примеру, сейчас чего больше всего хочется?
— Эля! — радостно рявкает Статли. — Эля! И побольше!
Я поворачиваюсь к стоящим на коленях:
— Слышали, святые? А ну, помолитесь-ка по быстренькому, чтобы эль был, — и уже обращаясь к Марксу, интересуюсь, — Тебе сколько эля-то? Бочонка хватит?
— Ну! — радостный рев, означающий, надо полагать, согласие.
Ошалевшие приор и каноник начинают молить господа о бочонке эля. Я же подхожу к одному из слуг-носильщиков, которые так и стоят на дороге:
— Слышь, малый, у тебя в бочонке что?
Тот спускает с плеча немалый бочонок и сообщает:
— Эль. Эль господина приора.
— Так, — я поворачиваюсь к «святым», — Харе молиться! Бог уже выполнил ваши просьбы. Билль! Иди сюда! Тут тебе господь бочонок с элем переслал.
— Робин, — интересуется один из лучников, — а мне бы куртку новую, а? А то видишь, эта, — он демонстрирует здоровенную прореху на спине, — совсем уже развалилась.
— Конечно, Сэнди. Так, почему молчим, почему не молимся? Не слышали, что куртка нужна?
— А мне — башмаки, — произносит второй лучник.
— Понял. Эй там, святоши! Дополнили свою молитву башмаками! Кому еще чего?..
. Священники молились минут тридцать без перерыва. И дали всем все. Только вот одному лучнику — Муку, который запросил себе девку «с во-о-от таким задом», молитвы священников не помогли. Развлечение мне уже поднадоело, и я остановил молитву:
— Слушай, Мук! Ты ведь просишь греховного! Какого же черта, прости господи, мы заставляем молиться этих святых людей, если бог сам запретил фортеля с «во-о-от таким задом»? Не стыдно тебе? Вот в наказание за свои бесовские мысли — ступай, подведи святым отцам коней, поклонись и отпусти их с миром. Э-э! Только у здоровяка меч забери. Он ему без надобности: от его молитвы все враги разбегутся, верно я говорю? А, святой отец?
Но «святой» одним махом взлетел в седло и помчался как ветер. Толстяк, несмотря на свою комплекцию, не отставал от своего приятеля. Они скрылись из виду, даже не дослушав, что я попросил их благословить нас…
… Вечером в лагере вовсю шло веселье. Энгельрик вытащил лютню и теперь распевал песню собственного сочинения, о том, как Робин из Локсли прикинулся монахом, и как двое святых отцов поделились с ним своим богатством. Все дружно подпевали, невзирая на мои попытки пояснить, что дело было не совсем так. Разозлиться мне не дала Алька. Она пресекла мои возражения поцелуем, а потом прошептала:
— Робин, любимый, ну ты чего? Кому какое дело, как оно там было взаправду? Энгельрик такую красивую песню сочинил — настоящий бард! Ее еще глимены распевать будут! А ты. Пойдем лучше спляшем.

Глава 2

О том, что добрым ударом и добрым словом можно многого добиться и о четвертом святом отце
После памятного моления на дороге прошло всего ничего — пара дней, а последствия уже начали сказываться. К нам в лагерь зачастили местные крестьяне — вилланы, как их тут называют. И все с жалобами на управляющих — ривов, сеньоров, судейских и прочую шушеру.
Первого из визитеров — кряжистого мужика с повадками кузнеца — я попробовал уговорить остаться в отряде и присоединиться к борьбе за народное счастье. Ага! Щаз! Тот только униженно кланялся, бормотал что-то про голодных детишек, стариков родителей и тому подобную лабуду, которой, надо думать, вовсю наслушались Стенька Разин, Емельян Пугачев и Эрнесто Че Гевара. Крестьяне хотят счастья, но чтоб им его принесли, а не чтобы за него драться.
Робкие попытки хоть кем-нибудь пополнить отряд не дали почти никаких результатов, если не считать здоровенного детинушки, которого один из постов обнаружил на дороге, мирно дрыхнущим под кустом можжевельника. Молодец храпел, распространяя на километры вокруг себя перегар, мощностью в двадцать пять килотонн.
Пост не рискнул будить звероподобного алкаша, потому как рядом с ним лежала окованная железными кольцами дубина. Размерами оружие не уступало хозяину, и Мук, как разводящий, отправил мне весть о найденыше. Когда я явился к находке, она, то есть он соизволил, наконец, пробудиться ото сна, и вступил в диспут с Муком и вторым часовым, Атли, на тему о том, на каком конкретно дереве в нашем лесу растет опохмелин?
Мук и Атли были готовы поклясться чем угодно, что дерево с такими плодами в обозримом радиусе не произрастает, но детинушка настаивал и, кажется, был готов употребить в качестве аргумента свою дубину. В этот самый момент мы и вышли на место происшествия:
-.Да вы мне только дайте эля! Голова гудит, как колокол в церкви святого Михаила!
— Эй, але! Страдалец! Головушка бо-бо, денежки — тю-тю?
Звероподобный дубиноносец обернулся на мой голос, с минуту разглядывал меня изучающее, а потом хриплым утробным басом вопросил:
— Эль есть?
— Слышь, дружок, а ты ничего не перепутал? Тут те чо: пивная?
— А?
— Я спрашиваю: я чо на трактирщика похож?
— А?!
— Да на, блин! Проверка слуха!
Трудно сказать, какие конкретно выводы сделал этот младший брат Кинконга из нашего глубокомысленного и весьма содержательного диалога, но главное он понял: я ставлю его на место. Он замолчал, задумчиво поскреб затылок, а затем поинтересовался:
— Ты — Робин?
— Допустим.
— А капюшон где?
— В гнезде! Сам-то ты кто таков?
Но тут детинушка вдруг воздел свою дубину и попер на меня. И первую стрелу я воткнул ему именно в дубину.
— Ну ты, медведь офонаревший! Следующая окажется у тебя в глазу, усек?
Вместо ответа здоровяк зарычал совсем уже не по-человечески и прыгнул ко мне. Японская мама! Ну, жаль мне такого убивать!..
Стрелу я сдержал в последний момент и просто упал гиганту в ноги. Тот исправно ухнул через меня, но когда я попытался насесть на него сверху. Никогда не пробовали скакать на торнадо, нет? Я тоже, но теперь имею некоторое представление об этом занятии.
Как мы оказались возле моста-ловушки — первого из тех, что я приказал заготовить для встречи дорогих гостей в компании с червивом — понятия не имею. Оказались — и все. Тут-то он и ухитрился наконец стряхнуть меня со своей шеи.
— Ты — труп! — сообщил мне оппонент, и сжал свои кулаки, каждый из которых был размером с мою голову. — Труп!
И снова прыгнул на меня.
Летел он так замечательно, что мне даже ничего особенно не пришлось делать. Только отклониться и чуть-чуть скорректировать ногой его траекторию. Неопохмеленный гигант приземлился в аккурат на место стыка двух качающихся частей моста. Они исправно качнулись, и он, взвыв, полетел купаться в довольно глубокий омут.
Я надеялся, что вода протрезвит его окончательно, но тут выяснилась одна волнующая подробность: громадина не умела плавать! Оказавшись в омуте, гигант начал тонуть, оглашая окрестности ревом, напоминающим пароходный гудок.
Полюбовавшись секунд тридцать на эпохальное зрелище «Гибель «Титаника», я все же спрыгнул в омут и принайтовал молодца веревкой к опоре моста. Затем в течение получаса мы общими усилиями извлекали его из воды, и, наконец, спасательная операция увенчалась успехом.
Утопленник сидел на берегу и клацал зубами. Затем в упор уставился на меня и поинтересовался:
— Вешать будешь? Или?..
— Не догнал: зачем мне тебя вешать?
— Ну, эта. Марку получишь.
Это начало меня забавлять. Я сел рядом, приобнял его за плечи, что оказалось весьма не простым делом:
— Да ну? Целую марку? За тебя? А какую: рейхсмарку или оккупационную?
Последних слов он, разумеется, не понял, но на всякий случай кивнул:
— Ага. Серебряную. — похоже, он гордился этой ценой. — А если живым доставишь — пять марок.
— Обалдеть. И кто ж за тебя столько заплатит?
— А, — вялый взмах чудовищной лапищи. — Там. Червив еще.
Хо! Так ты тоже не в ладах с этим. на букву «м»?..
— И что же ты не поделил с червивом нутыхамским?
— Деревья рубил.
Очень интересно. Дровосек. А где же он их рубил, в саду у червива, что ли?
Из дальнейших переговоров выяснилось, что детинушка был лесорубом, рубил себе дерево, но тут прибежал лесник и с ним еще кто-то — чуть ли не менты — которые кинулись его критиковать. Он их тоже покритиковал: одного — до смерти, а парочку изувечил. После чего, осознав, что наказание неотвратимо, детина решил податься в лес, где, по слухам обретался великий разбойник — Робин в капюшоне.
— Ну вот, я его искал, искал, а тут. едет и эль везет! — рявкнул здоровяк возмущенно. — Ну, я его. того. и вот.
— Понятно, жертва алкоголя. Ну, стало быть, ты пришел туда, куда хотел. Я — Робин,. Капюшона нет, извини. Сегодня не надел. А тебя как звать-величать?
— Малыш Джонни.
Мук и Атли, слушавшие рассказ, откровенно заржали, а детина изумленно заозирался:
— Ну чего ржать? — Он повернулся ко мне — Чего они, а? Я в семье младший был, вот
и.
Так в наш отряд влился еще один боец.
На нашей поляне все как всегда. Тихо. Это я, правда, шучу, потому как — тренировка. Парни из взвода Энгельса в очередной раз штурмуют полосу препятствий. Вообще-то они уже и с самого начала показали неплохую подготовку и неплохое время, но. Сегодня им не свезло по жизни. Алька остановилась посмотреть на героические усилия в изучении военного дела, и Энельрик это заметил. Он распустил хвост, включил командира и погнал своих бойцов на второй круг. Потом на третий. И далее. Ладно, если любовь идет на пользу боевой и политической подготовке — я не против. А чуть в стороне стучат по мишеням стрелы. Маркс спускает стружку со своих.
Я постоял, размышляя: не вмешаться ли мне в один из процессов обучения? Но пришел к выводу, что не стоит. Пусть командиры себя покажут. А чего же делать? Посты на дороге сообщили, что все тихо. Ничего и никого. Скукота. Искупаться, что ли?..
Прихватив с собой лук, я направился в сторону реки, которая находилась за нашим лагерем. Природа все-таки. Курорт! Птицы поют. Лес наполнен чистым и свежим воздухом. Раздолье. Зайчики вон всякие бегают. Прихватить ушастых в котел? Да ну их! Промахнешься — потом замаешься стрелы в лесу искать. Белка с ветки швырнулась в меня шишкой. Потом второй. А пойду-ка я побыстрее. Наглые звери нынче пошли.
Размышляя над проблемой фауны этих мест, я вышел к ручью. Оп-паньки. А у нас гости! Так-с. Священник. Через речку перебирается.. Не, блин, как у себя дома! Наглый!.. Ага, промок, бритоголовый? Рясу снимает, на ветках развешивает.
Рука быстро легла на стрелу. Прицелился. Выстрел! Стрела вонзилась в дерево рядом с ним, впритирку к его толстой щеке. Монах — если судить по капюшону на рясе — вздрогнул, но не оглянулся. Однако!..
— А! Вот куда моя стрела то улетела. У-у-у! Нехорошая стрела. Летает, где ни попадя, — я выдернул стрелу из дерева и посмотрел на святошу. — Здрассьте, святой отец. Подоржную покажьте.
Монах сохранял молчание. Он лишь присел на камень и наблюдал за мной.
— А мне везет. Неделю тому — два святоши на дороге, и тут — еще один. Сам пришел. Вы ребята сговорились? Ну ладно. Молиться будем или как? Хотя, ну тебя. Еще элем с тобой делись. Ты кажись бочонок выпьешь и не поморщишься.
Даже на такую наглую провокацию с моей стороны монах не ответил даже взглядом. Все его внимание было привлечено к воде. Глядя в нее, он задумчиво крутил в руках четки.
— А ты здоровяк. И как тебя такого в сан посвятили? Вы же монахи поститься должны. А разве тебе воли-то хватит? — попытался развязать ему язык, собираясь перейти на легкие оскорбления.
Наконец монах обратил на меня внимание и поднял глаза с воды на мою одежду.
— Ты горяч и глуп. В тебе нет смирения. Ведь смирение это добродетель! Забыл, чему тебя учил Господь? — спросил в ответ он у меня.
— Не этично отвечать вопросом на вопрос. Во-первых. Господь меня ничему не учил. Это, во-вторых. Ну, а раз ты смиренен, то будь так добр, поделись с бедными своим достоянием. Деньги выкладывай!
Монах молча встряхнул рясу и развел ручищами. Нет ничего, мол. Странно, но похоже — не врет.
— Блин, а что ж мне с тобой делать? О, идея! Помоги мне перейти через этот ручеёк, баран господень.
Ой, мама!.. Монах был с виду высокого роста, но когда встал со мной рядом, то я заметил что он немного ниже, чем казался. По крайней мере, ниже меня. Но широкие плечи давали ему огромное преимущество. Так вот. Эта детинушка сел предо мной на корточки и, схватив двумя руками за щиколотки, поднял над землей. А потом, сделав упор, так вообще поднял над собой.
— Ты что творишь, святой отец?
— Как что, сын мой? Помогаю тебе ручей перейти.
И он двинулся вперед, смело идя по воде. Я поднял над собой лук и стрелы и помолился на тему «Да не оступится нога перевозящего»! Падать в мокрую и холодную воду одетым совершенно не хотелось. Монах дошел до середины. Вода стала ему по грудь, и монах остановился. Тряхнул плечами и я плюхнулся в воду. Почти.
Чего-то подобного я ожидал, а потому стиснул его бычью шею ногами:
— Блин! Курва в ботах!
Святой отец забился и забрыкался подо мной как норовистая лошадь. Ну это мы проходили. Вот тебе, шаман, в бубен.
Ой! Монах резко присел и перевернулся на спину. Так, это чего меня топят, что ли? Ну, раз так. Команде покинуть судно!
Весь мокрый я выбрался на берег. Благо хоть лук и стелы у меня не размокают. Ну, держись, святой папаша! Начинаем урок хороших манер!
Сбросил с себя мокрый балахон, стеснявший движения, я остался в одной футболке:
— А поди-ка сюда, смиренный ты мой. Поговорить с тобой охота.
— Сыне, как не совестно тебе? Ты бы еще палку с земли поднял.. А у меня нет ничего, кроме слова божьего, да четок?..
О-па! Заболтал меня, да как грамотно! Еле увернулся! Монах неожиданно махнул своими четками, которые оказались прилично длиннее, и, кажется, здорово тяжелее, чем смотрелись на первый взгляд. Что-что ты там говорил про палку?..
Подхватив с земли порядочную дубину, я махнул примеряясь. А ну-ка.. Во, монах! Во, дает! Тут же смотал свои четки-кистень и уцапал дубинку, еще побольше моей. Ну-с, посмотрим.
Я прыгнул на здоровяка, орудуя палкой и стараясь его побить. Но толстяк грамотно укорачивался или отбвивал мои выпады. Палка, которая сперва показалась очень даже не плохой, разлетелась после первого десятка ударов. Теперь настал мой черед бегать от монаха.
— Вот это да. Ай да монах! Пожалуй, за такие удары я сохраню тебе жизнь и рясу.
Я сделал перекат и, схватив лук быстро натянул его направляя в ту сторону где мгновения назад был монах.
Оп! Если бы я не отодвинулся — носить бы Альке траур! Святоша врезал, да так, что его дубина тоже развалилась на миллион кусков. Ну вот и все, любезный. Приплыли.
Стрела смотрела ему в лицо.
— Ну, что святой отец? Будем еще шалить?
Он оглядел остаток палки в своих руках:
— А ведь ты тот, кого я искал, сын мой. Я — фриар Благодатный, причетник из Аббатства Риптона!
Судя по всему, я должен знать это имя, но хоть убейте меня — знать не знаю, кто
это!..
В лесу заголосила кукушка, прокуковав долгую жизнь каждому из нас. А монах меж тем прогулялся к дубу и. Мать моя, женщина! Монах вышел в железном колпаке, с мечом при бедре и со щитом в руках:
— Здравствуй, Робин в капюшоне. Низкий тебе поклон.
Блин, да дался им этот капюшон!..
— Ух. — только получилось сказать. — Хвалю. Молодец. Обдурил. Пожалуй сохраню я тебе за это одежду и вещи какие ни есть. Но ты это, осторожнее. Стоит мне крикнуть, сюда прибудет дюжина моих бойцов. И думаю, тебе не до смеху будет!
— Зови своих молодцов, добрый Робин! Ибо у меня есть не только эти игрушки, но и три бочонка испанского, которые я прихватил из Аббатства Святой Марии.
Так, он что — к нам просится? А что. У Робин Гуда, помнится, тоже был аббат Тук. Или не аббат? А хрен с ним! По мне, так хоть Гайавата! Бойцы мне нужны. А тут и боец и замполит. Кстати, может нас с Алькой повенчать.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *