Парень из нашего времени

Глава 5

Об уставе внутренней и караульной службы и том, что служба — не мед
Выражаясь высоким штилем: «Неладно что-то в Датском королевстве». А по- простому и не очень выражаясь: задолбал меня бардак в разбойничьем лагере! Задолбал, задолбал и еще раз задолбал!!!
Не далее как сегодняшним утром, я, выпутавшись из объятий сна и рыжей Альгейды, отправился в кусты. э-э-э. на утренний променад. Вообще-то я очень спешил, сгорая от желания совершить его побыстрее, но то, что я увидел, заставило меня забыть обо всем, в том числе и о цели посещения кустов.
Наш часовой, бывший мельник, а ныне вольный бродяга Скателок, безмятежно дрых, уютно примостившись у корней громадного дуба. Он устроил голову на тетиву лука, который крепко упер в землю. Чтобы лоб не резала тетива, Скателок опустил пониже свой капюшон и подложил до кучи оперенья пяти стрел. С комфортом устроился, сука!
В один момент у меня в башке промелькнула история гибели моего клона- предшественника — настоящего Робера. Недавно мне ее поведали в десятке различных вариантов и, сравнив услышанное, я смог докопаться до сути.
Наши партизаны, страшно вращая глазами и раздувая щеки повествовали о жуткой битве, в которой они совершали чудеса храбрости, валили врагов пачками, возили трупы тачками и тому подобную лабудень. А все было просто и незатейливо как народная узбекская песня. Хындыр-мындыр-лапупындыр, мля! Отряд после очередного «геройского дела» — нечто вроде налета на купеческий караван — перепился до состояния полного изумления. Разумеется, ни о каких постах и караулах и речи не шло. Полумертвый от количества выпитого папа Хэб, прежде чем вырубиться окончательно, успел вроде ткнуть пальцем в парочку «махновцев» и даже буркнул им что-то, типа «Ты и ты — в караул!», но кого б это трогало?! В результате, когда на поляну с топотом и свистом вылетел отряд карателей из ближайшего манора (Ума не приложу: чего это за штука -«манор»?), в нашем отряде не было ни одного не то, что готового к бою человека, а бодрствующего-то никого не было!
Короче, их должны были повязать тепленькими, и обязательно повязали бы, но тут в игру вмешался Робер. То ли ему не пошло впрок количество выпитого, то ли он съел что- то не то, но в момент лихого налета карателей он мирно блевал в кустах. Откуда и наблюдал все разворачивающееся перед ним действо. Оценив масштаб поражения, он, отдадим должное его храбрости, не сдернул в безопасном направлении, а дотянулся до лука с колчаном и попытался переломить ход матча в пользу команды хозяев.
Первой же стрелой он вывел из строя какого-то местного крутого бойца, второй — чуть не отправил на тот свет представителя местной власти. Прибывшим тут же стало не до пьяных партизан, и они занялись сынишкой папаши Хэба вплотную. После получасовой перестрелки и получасовой же беготни по лесу, Робер был захвачен живым, хотя и несколько помятым.
Только после этого каратели вспомнили, зачем собственно, они явились в лес. Но на поляне их уже никто не ждал: партизанская пьянь расползлась по щелям как тараканы, и найти их не представлялось возможным. Операция по ликвидации отряда «зеленых братьев» была с блеском провалена, и карателям не оставалось ничего другого, как удовольствоваться единственным пленным. Парня с помпой доставили в ближайший город с удивительным названием Нутыхам. Не уверен, что это — правильное название, но в произношении папаши Хэба и его сподвижников оно звучит именно так. В Нутыхаме бедолагу здорово пытали, судили, а потом отвезли в родную деревушку и повесили при всем честном народе.
Так вот, я уверен, что если бы у разбойничков была организована хоть какая караульная служба, этого бы не случилось. Не зря говорят: praemonitus praemunitus — предупрежден, значит вооружен. Так что, покумекав, я попытался организовать систему караульных постов и постов раннего оповещения. И что? ЧТО?!! Один из наших караульных дрыхнет, словно и не ему доверены наши драгоценные жизни. Ну, держись.
Я аккуратно вырезал хороший толстый, но гибкий прут, и тихонечко подкрался к Скателоку. Вжик! Шлеп!
Отставной мельник взвыл так, словно я попытался приготовить яичницу-глазунью из его бесценного хозяйства. Он вскочил на ноги, и тут же получил второй шлепок, на сей раз по той части тела, которая предназначена для этого самой природой. И еще парочку по чему попало — вдогон.
Та-ак?.. Эт-то что такое?! Это он чего вознамерился, на своего любимого командира — с кулаками?!! Ну, дух, вешайся! Сейчас тебе воочию явится число «пи», здесь и сейчас!
Скателок размахивается своим немалым кулачищем, словно пытается прихватить с неба облако. М-да, вот не учили тебя толковой рукопашке. Ну, да ничего: сейчас я тебя поколочу, а потом займусь твоим образованием. Когда оклемаешься.
Пока Скателок замахивался, я вполне грамотно поднырнул ему под руку. Он ухнул через меня, словно сноп, Первый раз я поддал ему в ребра еще в полете, остальные два удара достались уже лежащему тулову. Ну-с, будем продолжать?..
Будем? ОК. Вот тебе, Скателок, по размножательному органу, а вот тебе — почкам, чтоб не спешил разгибаться. Еще будем на командира ручонками махать?
Не будем? Молодец, понял, чем это может закончить. О-оп! Я еле успеваю пригнуться, как карающая длань папаши Хэба проносится в паре сэмэ над моим затылком:
— Фаздер! Папахен, ёр мазер за это самое! Хрен ли фоуст махайтен? Зис гад слипнул на посту, ферштеен? Гадом буду, за такое — ун трибуналлен и в штрафной батальонер!
Пораженный моим вдохновенным спичем папаша Хэб замирает. Он со страшной силой пытается понять: что это я такое изрек? Даже мне слышно, как гудят трансформаторы в его мозгах, как скрежещут заржавленные шестеренки и дребезжат шарики с роликами. Наконец, он принимает важную позу и сурово изрекает:
— Нихт фойтер бетвайн ас, Робер. Зу, — он тычет в Скателока, который наконец сумел разогнуться и теперь ощупывает себя силясь определить: все ли у него цело, или я все- таки что-то оторвал? — Зу, свайн, дер фейндир, ком нак Ольстейн. Нау!
Ну, если и не все понятно по тексту, то по смыслу ясно: отец-командир дает втык за драку между своими. Хотя, если судить по приказу отправится к однорукому Ольстейну — свою выволочку за сон на посту Скателок все же получит. В виде раз-два по морде и краткого нравоучительного спича. Однако маловато будет!
— Фаздер! Тут дело такое: унд слипен на посту — всем нам каюк! Финиш, амба, кранты! Ну вот же ж, дубье: хи слипен, а тут шиндец подкрадется незаметно, на сорока восьми ногах, и ол кил на х.! Нельзя спать на посту! Верботен! За такое — наряды вне очереди, три штуки минимум!
Папаша Хэб прислушивается к моим словам, потом похлопывает меня по плечу: чего, мол, кипешуешь? Стоит ли обращать внимание на такие мелочи? Да, японский бог! Стоит, еще как стоит!..
За завтраком, состоявшим как всегда из жареной оленины и сухарей, я снова насел на папашу в смысле укрепления дисциплины и повышения боевой подготовки. Поначалу, старик упирался и отнекивался, но я вцепился в него как клещ в собачье ухо, и к обеду — сухари и оленина! — мне удалось вырвать из папашки принципиальное согласие. После обеда он собрал всю шайку, и, охарактеризовав создавшееся положение дел в гарнизоне, как полный бардак, довел до сведения всех присутствующих, что со следующего дня все поступают в мое распоряжение, с целью повышения боевой и политической.
К моему несказанному изумлению, бандформирование встретило это заявление радостным ревом и приветственными выкликами. Первый раз вижу бойцов, которые, безо всякого приказа, в ответ на сообщение об увеличении и ужесточении нагрузок, вопят «Слава!», «Нех жие!», «Решения батьки Хэба — в жизнь!» Ну, ладно, я ж тоже, не изверг какой: на первый раз буду помягче.
Следующим утром я минут десять убил на то, чтобы разбудить наших воинов, и еще минут тридцать втолковывал им, что они сейчас будут делать. Оказалось, что вчерашние радостные вопли, были следствием простого непонимания. Простые души решили, что я, как прислужник дьявола, просто заколдую их, и они сразу станут великими лучниками, непобедимыми рукопашниками, чуткими сторожами и воинами-отличниками. Ага, щаз!
— Ну, так, духи! Вешайтесь — дембель отменили! Ин цвай шеренгерин становись.
дер!
После пары пинков и зуботычин золоторотцы построились в две неровные шеренги.
— Ол райт. Нау, айн шеренгирен — ком цу мир! Цвай шеренга — на месте станд! Айн шеренга — упор лежа принять! Ду как я! Эз ми, я сказал, уроды!
Первая шеренга начинает отжиматься на счет. Первые сдохли уже на пятом разе, самый крутой, подбитый не так давно стрелой Клем, сумел «накачать» двадцать четыре. Та-ак, теперь вторая.
Во второй шеренге дела обстояли еще хуже. Никто не выдержал даже двух десятков. Ну, что, духи? Мастер-класс показать?
— Фаздер! Фаздер! Ком цу мир и сит даун мне на спину. Ну, как мешок на спину. Сит мне на бэк, говорю!
Папаша, смущенно ухмыляясь, усаживается мне на плечи. И-раз! И-раз! И-раз!…
Накачав тридцать раз, я спихиваю папашу и подзываю Альгейду. С ней накачиваю еще десять. Ну, что душары? Видали, чего командир могет? Вот, и вы у меня так же смогете!..
После того, как вся банда сделала восемь кругов по поляне, сопровождая бег оханьем, стонами и проклятьями догадайтесь, в чей адрес? — я понял, что на сегодня я их больше физподготовкой заниматься не заставлю. А если заставлю, то уже к вечеру численность банды значительно уменьшится. И даже не из-за дезертирства — помрут, доходяги! Только сразу нагрузку снимать нельзя, это я по собственной армейской службе помню. Ну-с, тогда так:
— Ты, ты и вот ты! А ну, станд ап, ер мутер за лег! Значит так: ты — старший! Коммандер. Ефрейтор. Быстренько шнель к папашке Хэбу, получишь у него три, — я показываю для верности пальцами, — три топора. Не два, не четыре, а три, въехал? Чурка нерусская!
Свежеиспеченный «ефрейтор» отправился по указанному адресу и вскоре притаранил три топора. Боевых. А-а, по фигу! Кто сказал, что алебардой нельзя дрова рубить? «Топорники» были тут же отправлены в лес, рубить деревья. Средней толщины, и не очень длинные прямые стволики. Все это я растолковал молодцам, которые сделали вид, что поняли, какие размеры и какое количество я от них требую. Ладно. Главное что бы нарубили, и притащили к поляне, а уж разбираться, что к чему от них никто и не требует.
Еще двоим я вручил лопату и какой-то инструмент, напоминающий киркомотыгу, и повел в сторону от поляны — туда, откуда реже всего дует ветер. Эти были озадачены рытьем солдатского сортира траншейного типа. А то я задолбался уже все время под ноги смотреть: как бы не наступить на чей-нибудь подарочек!
Весь оставшийся народ под мой и отцов ор, сопровождаемый пинками, затрещинами и прочим рукоприкладством, принялся деятельно очищать поляну от костей, обломков, обрывков и всего прочего антисанитарного. От общественно полезного труда были освобождены только Ольстейн по причине инвалидности, и наши с «батькой» подружки: Альдегейда и Мариона, которых, однако, отправили крутить вертел у костра и следить, чтобы мясо не подгорело.
К обеду поляна была приведена в более или менее человеческий вид, уборная — оборудована, а лесорубы притащили из лесу добрых шесть десятков стволиков, которые можно будет использовать.
— Фаздер, ви организайтен трейнинг полигон, — стараясь толковее и жестами объяснить, что будет сделано, начал описывать я.
Хэб только кивал. Думаю, он мало понимает, что такое турник, а уж полоса препятствий и вовсе не для его мозгов. Но самое главное — он не против. А уж все остальное — не так и важно.
Последняя наша стычка, которая, если бы подмога, приведенная против нас из манора (Опять этот «манор»! Казарма, что ли?) была бы побольше, допустим из двадцати человек, стала бы для всех нас последней, наводит меня на печальные размышления. Даже с моим потрясающим луком мои шансы равны нулю. Лошадей, я, допустим, перестреляю, а дальше что делать? Всадники там — ребята крепкие. Встанут, отряхнуться, достанут мечи и нашинкуют меня за милу душу. Тут впору пожалеть, что душу я не продавал, а не то потребовал у рогатого парня что-нибудь получше лука. Даже такого. Эсвэдэшку1, например, а к ней — ящик патронов, пэбээску2, «замазки»3 килограмма три и взрыватели к ней. Мечты, мечты.
Так что, если я собираюсь тут выжить, то придется вводить парням в кровь такую сыворотку как дисциплина, в купе с полевым уставом пехоты. А уж за компанию — устав внутренней и караульной службы. Вешайтесь, духи!..
После того, как поляна была более или менее очищена, я обошел «спальные места» и как это принято в армиях более цивилизованных обществ «проверил тумбочки». М-да. Лучше бы я этого не делал.
Возле спальных мест в живописном беспорядке валялись обноски, объедки, какие-то подозрительные предметы непонятного назначения. Короче говоря, если бы такое увидел обычный ротный старшина — стойкая шизофрения ему была бы гарантирована. Наряды вам, что ли раздать? На губу бы их всех — да ведь нету ее, губы!
Одного — за ухо на поляну и отжиматься. Второго. Третьего. Да вы чё? Ну, суки, я вас научу сапоги на свежую голову надевать! Вы у меня узнаете, как водку пьянствовать и безобразия нарушать! Не знаете, что должно быть в «тумбочке» бойца? Ну ладно. А сейчас — занятия теорией!
Я рассказывал им о положении в мире, в котором подлые маноры жмут из народа все соки, о тех, кто забивает головы крестьянам байками про бога и сатану, а сам жиреет на этом, о тех, кто торгует, ростовщичествует, короче — обо всех сильных мира сего. А потом перешел к примерам.
Альгейда выступала в роли переводчика, так как за последние дни поднаторела в моем странном языке. Он звонко вещала на всю поляну, что отступать можно лишь по приказу или в случае смерти лидера группы и его заместителя. Что хвататься за мечи копья и дубины можно только тогда, когда тетиву просто не поспеешь натянуть. Что за нарушение боевого братства — трусость, предательство, дезертирство — будет короткая исповедь и длинная веревка с петлей на конце. И так далее и тому подобное.
Закончил же я следующим:
— Вот что я юр скажу, парни! Сука, ситинг и жратинг в лесу, когда трудовое крестьянство, мля, скоро сдохнирен от зайне подонков фром маноры — гадство! Смерть немецким оккупантам! Наше дело правое: враг будет разбит, победа будет за нами!

Глава 6

О том, что армия — не только красивое слово, но и очень быстрое дело
На нашей поляне заканчивается стройка века. Я слабо представляю себе внутреннее устройство замка, но думаю, что чем сложнее я его представлю, тем лучше. Ведь, хотят этого лесные разбойнички или нет, а замки им штурмовать придется и, надо полагать, в самом недалеком времени. Так что, как говорил наш лейтенант, Машу каслом не испортишь. Хотя правда он потом всегда добавлял, что все зависит от размеров касла, но тут касло было что надо. Рыцарский замок я представлял себе, в основном по фильмам, но даже с учетом пресловутой «голливудской мудрости и исторической достоверности», штукенция была впечатляющая. Высоченные, метров в тридцать-сорок стены, башни — еще выше. Добавьте к этому крутой гарнизон рыл в полста, и получится полный абзац.
Где-то я не то читал, не то слыхал, что попозже эти самые замки только пушками и брали, причем после штурма владельца заставляли срыть стены и башни, дабы впредь неповадно было. Если, конечно, имелось, кого заставлять.
Но так как пушек у меня нет, и в ближайшее время не предвидится, то нужно готовиться к штурму по-другому. Можно, например, с помощью шестов забежать наверх, до ближних бойниц, потом влезть внутрь, а уж там. Там — дело техники.
Можно подкопать стену ниже фундамента и взорв. не, это нельзя. Взрывать нечем. Ну, тогда просто подрыть, потом опоры как-нибудь выдрать и стенка сама обрушится.
Можно отваять какую-нибудь катапульту, или как они там назывались, и садануть по стене здоровенным валуном. Не хватит — повторить, и повторять до тех пор, пока в стене новые ворота не появятся.
Можно. Да ладно, там придумаем, что еще можно. А для начала нужен нормальный отряд, который не разбегается при виде всадников, который умеет стрелять залпами и в рукопашной противнику сразу не сдастся. И подготовить его придется из имеющегося материала, ибо другого, все равно, нет!
Пятую неделю «страшные лесные разбойники» проходят курс молодого бойца под моим чутким руководством. За это время я согнал с подчиненных лишний жирок, подучил их маненько бою без оружия — простейшим приемам и чуть-чуть — орудовать коротким копьем, которое, если и отличалось от автомата с примкнутым штыком, так только в сторону удобства в драке. И каждый день мои орлы, с упорством свихнувшихся на почве трудоголизма муравьев, строили натуральный армейский учебно-тренировочный городок. И вот, наконец, настал час торжественного открытия первого, если не в мире, то уж в этой стране — точно, специального военно-спортивного тренажера на открытом воздухе.
За две недели были построены: «грязнуха»1 длиною в двадцать шагов; ров глубиной метра два с половиной и с валом за ним в рост человека; завал из деревьев, длиною в 10 шагов; канава с водой шириною метра в четыре, преодолевать которую придется прыжком при помощи шеста или каната. Далее следовали: ограда треугольной формы длиной метра три и высотой метра в два с отверстиями, в которые надо пролезть; ров через который будут перебегать по бревнам, малозаметные препятствия (силки и спотыкачи) на участке длиною метров десять; надолбы и колья, расставленные на участке длиной шагов двадцать; горка из камней и деревяшек, стенка для преодоления по связанному из трех бревнышек штурмовому мостку. После этого оставалось только перебраться через баррикаду, пробежаться вверх-вниз по наклонным лестницам высотою метра в три, перепрыгнуть через забор в человеческий рост с поднятыми руками и оставалось совсем чуть-чуть: горизонтальное бревно канат метров в пять, по которому надо будет перелезть как по канату; «крокодил»2, стенка с ямой для спрыгивания и подобие частокола, который придется брать штурмом, предварительно вогнав стрелу хоть в одно из чучел наверху.
Вчера я попробовал пройти весь городок сам, и понял, что это задачка не для слабонервных. Пройти-то я его прошел, но время у меня было такое, что случись это во времена «учебки» — нарядов бы мне отсыпали по полной! Ну, да ладно: терпенье и труд все перетрут! Будем стараться. Тем более что во всей это стране со странным названием «Деналагу»1, кроме меня ни одного сержанта Советской армии не предвидится, и наряды моим подопечным раздавать будет некому. Кроме меня, разумеется.
Зато, если все наши бойцы будут подготовлены в этом учебно-тренировочном городке — никакому замку не устоять! Да они ж ворота зубами прогрызут, если предупредить заранее, что за невзятие замка — десять дополнительных кругов по полосе ежедневно! Да что ворота: они и стены прогрызут!
Батька Хэб стоит в обнимку с Марион и пытается постигнуть внутренним взором то, что видит перед собой внешним. Остальные гаврики стоят понурившись: чуют, салаги, что от сержанта пряников дуй хождешься! Итак, приступим к торжественной церемонии.
— Парни! Мой собрать вы тут, чтобы сказать: тяжело в учить — легко в бой! Харе бездельничать! Мышцы накачать быть, драка учить быть, теперь будем учить война!
Язык я уже частично освоил, хотя подозреваю, что звучит он в моем исполнении все еще коряво. Хотя Алька — дал я Альгейде такое ласковое сокращенное имя — так вот Алька утверждает, что теперь меня можно понять и без ее перевода.
— Раньше как бить рыцарь из сволочь манор я учить вас, как это будет делать! Каждый орган, каждый капля кровь, каждый сдох должен уметь ненавидеть врага. И не бояться! Их много, но мы стоять за доброта — а большая доброта, чем вызвать смерть е. ый рыцарь из зае.ый манор я представить не умеет! Так что начинать учить, чтобы причинять смерть рыцарь, легко и не принуждая. Мой умеет, ваш — научится!
Ну, все ясно. Радостных воплей я и не ждал. Правда папанька стоит потрясенный и завороженный моим красноречием, а Ольстейн так и вовсе аж трясется от услышанного. Алька потупилась, поднялась на цыпочки и чмокнула меня в губы. Отлично, значит, речь была понятной и доходчивой. Тогда — вперед!..
— Парни! Я начать ходить вперед, вы — за я! И чтобы от я ж. не отрывать! Кто отставать от моя ж. — будет качать рука! Вперед, дети шлюха и черный козел! — проорал я и первым запрыгал по грязнухе. Остальные, вдохновленные моим напутствием, ломанулись следом.
Ровно через час, сделав пару кругов по всему этому безобразию, и полюбовавшись на чахлые потуги вверенного моим заботам контингента, я смог предварительно разделить весь отряд на три неравные группы. Первая — почти готовые бойцы. То есть некоторых стоит подтянуть в стрельбе, некоторых — в драке, но, в общем и целом, это — готовые бойцы. Почти готовые. Жаль только, что их всего шестеро.
Вторая, самая многочисленная группа — это натуральные салаги. Бойцы из них обязательно получатся. когда-нибудь. Но не сейчас. Их еще гонять и гонять.
Третья группа, в которую вошли всего двое: Билль Статли — худющий парень, напоминающий ящерицу или скелет из класса анатомии и Энгельрик Ли — невысокий, ладный крепыш с умным, жестким лицом. Про этого Ли поговаривают, что он бил клинья к Альке, пока я не «вернулся из Лоуксцели». Может быть и правда, потому как поглядывает он на меня, нет, даже не с завистью, а с такой хорошей, честной и преданной ненавистью. Но бил он к ней клинья или нет, сейчас не важно, потому что эти двое — бойцы, да еще как бы не покруче меня!
Про «покруче» — это я, конечно, хватил, но то, что у этих ребят подготовочка — дай боже всякому, так это точно! По крайней мере, я не стал бы спорить даже на рубль, кто из нас — я или Энгельрик — выйдет живым из поединка. Парень не худо бьет из лука, с копьем — мы на равных, в рукопашке я может и возьму верх, просто потому, что больше знаю, но вот с мечем мне не светит ни хрена хорошего! Такое ощущение, что парень просто родился с клинком в руках!
А Билль Статли — лучник от бога. Их в отряде было два хороших стрелка — он и мой предшественник, безвременно почивший Робер. У них и луки были приличные: не то примитивное нечто, которым вооружены все остальные, а самые настоящие классические английские «длинные» луки. Вообще: какая несправедливость, что меня закинуло черт знает куда, в какую-то Деналагу! Забросило бы куда-нибудь в Англию, к Робину Гуду, а?! Я б там оторвался по полной! Да мы б с этим парнем таких бы дел натворили! Я бы его парней научил всему, что сам знаю, а там, глядишь, и они б меня чему путнему подучили. Может еще и в короли бы его вывели. А что? Я вот по «Айвенго» помню, что Робин Гуд нормально «по понятиям» с ихним королем базарил. И что характерно: Ричард — «конкретный пацан» был. Не пытался Робину по ушам ездить, а так, по хорошему, с ним все перетер, все точки расставил, и наезжать на ребят не стал. Вот бы мне в эти времена. Да, куда уж там! С моей-то везухой!..
Билль стреляет немногим хуже меня. Причем однажды я заставил его все-таки взять в руки мой Bear attack, и с ним он показал отменные результаты. Техника у него, конечно, своеобразная — мои тренера от такой техники просто бы повесились! — но все, что дает хорошие результаты, заслуживает права на существование. Зато в чем малый — абсолютный гений, так это в искусстве маскировки в лесу. Можно пройти от него в двух шагах и не заметить. Ну, естественно, что в прошлой, «мирной» жизни, он пользовался этим умением постоянно, а потому в его доме оленина не переводилась. Что вызвало бешенную ярость каких-то «охранников леса» — что-то вроде наших егерей и лесников. В конце концов, они таки подловили парня, что впрочем, стоило им двух человек. Но Билль был опознан и счел за лучшее домой не возвращаться. Ну, еще бы, если там его ждало только «Враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью»!..
Статли я начал натаскивать на сарацинский лук. Пусть у нас в отряде будет две «вундервафли», или как там фрицы именовали чудо-оружие? В принципе, в два таких лука мы можем, не хвалясь, остановить отряд рыцарей человек в пятнадцать-двадцать, а если попридержать — так и больше. А дальше? Так что первое и главное что придется сделать как можно скорее — выучить здешних хотя бы английскому луку, раз уж сложносоставных не предвидится.
Однако все на своих, пусть и крепких плечах, я один не выволоку. А значит, нужно передать часть полномочий помощникам. Которыми и станут Ли и Статли.
— .Энгельрик, я хочу поговорить с тобой. Здесь и сейчас. Ты слушаешь, я — говорю!
Энгельрика я перехватил, когда он просто без дела шатался по лесу, делая вид, будто
охотится. При моем появлении он вздрогнул и торопливо перекрестился. И сейчас смотрит на меня исподлобья, очень нехорошим взглядом.
— Энгельрик, слушай. Я хочу сделать тебя командиром одного отряда. Научи парней махать мечом.
— Мне ничего не надо от тебя, колдун!
Голос грозный и рука на рукояти меча, но вот глаза. Да что ж ты меня так боишься- то, Энгельрик Ли? Что я тебе сделал? Альгейду увел? Ну, извини, но тут уж свободный выбор свободной девчонки.
— Зачем ты называешь меня колдуном? Ты что, видел, чтобы я хоть раз колдовал?
Энгельрик стискивает рукоять меча так, что у него белеют костяшки:
— А кто же ты, если не колдун? Ты посмотри на себя! Джильберт рехнулся от горя, когда Робина повесили, и теперь готов любого, мало-мальски похожего принять за своего сына! Но ты посмотри на себя! Какой ты Робин? Ты не умеешь говорить, ты стреляешь из лука как сам дьявол, на тебе колдовская одежда! Кто же ты, если не колдун?!
А парень-то не только фехтовальщик, он еще и думать умеет?!! Однако.
— Послушать, Энгельрик. Я не колдун. Я — человек, как ты или Хэб.
— Еще скажи, что ты — Робин Хэб!
— Нет. Я не Робин Хэб. Я — Роман Гудков. Я пришел издалека. Оттуда, — я махнул рукой куда-то на восток. — Там носят такую одежду, как на мне. Там говорят как я. Там мой дом. Там Локтево.
Энгельрик смотрит все еще с вызовом, но уже как-то спокойнее. Потом вздыхает:
— Как же тебя угораздило попасть к нам, Ромэн Гудкхой из Лоуксцевоу? Зачем ты к нам попал?
— Это очень долго рассказывать, Энгельрик. Я знаю еще не все названия. Сначала — по воде. Долго-долго. Потом — по земле. Тоже долго-долго. Вот так я и попал сюда.
Я стараюсь говорить проникновенно и задушевно. На Энгельрика это действует весьма положительно, он слегка расслабляется и, под конец, даже отпускает рукоять меча:
— Альгейда. Она знает, что ты — не Робин?
— Да… Алька знает. Только она думает, что я знаком с дьяволом. Будто бы я заплатил своей душой за то, чтобы оказаться здесь, получить мой лук, и уметь хорошо стрелять, чтобы убивать рыцарей.
Я еще не очень хорошо говорю на местном наречии, поэтому Энгельрик некоторое время пытается сообразить, что это я такое сказал, но потом видимо понимает все верно. Его лицо затуманивает печаль:
— Она знает, что ты — не Робин, но все равно. с тобой?
Черт, вот ведь бедолага! Он любит эту рыжую чертовку, а она, судя по всему, ноль внимания, фунт презрения. Видно у нее был роман с настоящим Робином, а Энгельрик. Блин я могу только посочувствовать парню. Знаю я, что такое неразделенная любовь. Из- за чего б вы думали, меня в армию из МГУ понесло?..
Я подхожу к нему поближе и чуть приобнимаю за плечи:
— Слушай, я не я не могу пообещать тебе Альгейду. Она так решила, она имеет право решать. Но давай будем друзьями. Я не стану убивать тебя, если Альгейда передумает. Если ты сумеешь отбить ее у меня — отбей!
Он очень удивлен. Он силится понять: как это я предлагаю ему ТАКОЕ. Потом снова мрачнеет:
— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — гордо заявляет он и снова кладет руку на меч.
Ага. Ну, что-то такое у меня уже было. Тогда я объяснял своему другу, что не желаю получить от него пулю в спину только за то, что медсестра Марина предпочла ему меня.
— Ты не понял. Я люблю Альгейду так сильно, что если с тобой она будет счастливее, чем со мной — пусть уходит к тебе! Если с тобой она счастливее, чем со мной — пусть будет с тобой!
Секунду он переваривает услышанное. Потом поднимает на меня глаза:
— Ты сейчас сказал правду? — его голос чуть заметно дрожит, — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить?
Так, максимум честности во взгляде и максимум уверенности в голосе. Щаз, так я тебе Альку и отдал, но терять такого бойца — фигушки! А уж обаять салажонка сержант завсегда сможет!
-.Ты наверное еще не знаешь, что я — не из вилланов. И не из йоменов. Я сын и наследник сёра Ли из Вирисдэла.
О-па! А чего это я прослушал? Ага, парнишка — из феодалов. Тогда понятно, откуда такие познания в рубке на мечах.
— .Я убил на поединке Францва Тэйбуа. племянника Хэя Хайсбона, знатного норга. Люди Хайсбона набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца (Блин! Так «манор» — это замок?!) мне
возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старины Хэба.
— А ты дружил с настоящим Робином?
Энгельрик мнется. Интересно, с чего бы это?..
— Извини, Ромэн Гудкхой, но. Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда. — он сбивается и умолкает, опустив глаза.
Клиент дозрел. Я чуть толкаю его в плечо, а когда он удивленно поднимает на меня глаза, протягиваю ему свою руку:
— Я хочу быть твоим другом, Энгельрик. Ты хочешь стать моим другом?
Он молчит, потом порывисто хватает мою руку, но вместо того чтобы пожать зачем- то прикладывает ее ко лбу:
— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Ромэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что разрешил мне желать! Отныне, я — твое плечо, Ромэн Гудкхой! Будь уверен во мне!
— И ты верь мне. Я не предам тебя, не брошу, нет оставлю одного. А если ты сможешь дать Альгейда больше счастья, чем я, и она будет с тобой — пусть будет так!
Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день, Энгельрик уже вовсю дрессировал остальную ораву, обучая их великому искусству фехтования. Ну, это значит раз.
Интерлюдия Рассказывает Энгельрик Ли
Я знаю Робина уже скоро два года. И всегда он мне не нравился. Раньше — не так, как сейчас, но все равно — не нравился. Неулыбчивый, грубый, недалекий в своих рассуждениях йомен. И ненавидит меня. Раньше, стоило ему услышать мое имя, рычал и плевался, точно дикий камелеопард1. Особенно когда говорил сквозь зубы. Напившись, он здорово издевался надо мной. А напивался он регулярно.
Да, ему, безусловно, было неприятно, что в его банде есть человек благородной крови, чьи предки пировали в залах наших старых королей, когда его предки убирали в хлеву навоз. Я старался не обращать на это внимания и смотрел на его грубые шутки и подначки сквозь пальцы. В конце концов, отец Робина выручил меня. Не задаром, разумеется: отец заплатил пять марок золотом и дал старому разбойнику пять отличных копий, два совсем новых кожаных гамбизона2, простеганных конским волосом, три бочонка эля, мешок ячменя, свинью, боевой топор и короткий меч. Но все же старый Хэб помнит, что отец был другом его старого хозяина, Торстина Глейва, и что мы всегда были добры к своим сокменам, коттариям и вилланам3. И мог одернуть сына, если он уж очень разойдется. Да и идти мне все равно было не куда. Приходилось, плюнув на скотство и грязь, жить дальше. Наверное, постепенно мы привыкли бы друг к другу. Если бы не Альгейда.
Альгейда, Альгейда, ненаглядная Альгейда. Она считалась его подругой, но проявляла ко мне сострадание, а иногда даже согревала ночью, если Робин отправлялся на очередную вылазку. Все знали о том, что Альгейда никак не может выбрать между мной и Робином. А ни один из нас не желал делиться этим прекрасным цветком. Что-то должно было произойти.
Может, я и не очень хорошо поступил, и душа моя должна была быть погублена, но терпеть этого грубого грязного смердящего йомена я больше не мог. После очередной ночи, проведенной с Альгейдой, я, наконец, решился. Пусть он только вернется. Когда все перепьются, ткну его мечом, схвачу Альгейду и ищите ветра! На Англии свет клином не сошелся. Я — хороший воин, любой сеньор будет рад видеть меня в своей дружине! Может даже возьмет в оруженосцы. А там и до рыцарского пояса недолго. Насчет Альгейды я не волновался и не сомневался. Никто никогда не посмеет обидеть служанку воина, а то и оруженосца! А в будущем, если будет нужно, я признаю наших детей своими бастардами, с правом наследования герба! Ведь я, в самом деле, люблю эту рыжую красотку.
Однако меня постигло горькое разочарование. Именно в тот день, когда я хотел одним ударом своего клинка проучить Робина и разрешить все вопросы, его схватили. Мне самому еле удалось избежать плена.
Надо признать, что если бы не Робин, нам пришлось бы туго. Но он мужественно защищался и вообще вел себя как благородный человек. Но его все равно схватили и после допроса повесили. Я искренне считаю, что шериф и его прихвостни грубо попрали все божеские и человеческие законы. Отец Робина был свободным человеком, так что вешать его без приговора королевского суда было просто подлостью и, я бы сказал, наглостью!
Но после меня постигло жестокое, глубочайшее разочарование. Я-то был уверен, что Альгейда любит меня, а Робину лишь уступает, как сыну атамана, но — увы! Как же я заблуждался! Узнав о гибели Робина, бедняжка перестала есть. Почти совсем! Все время сидела под деревом, молчала, а иногда — плакала. Иногда мне удавалось заставить ее съесть кусочек оленины или выпить глоток вина, но этого было явно недостаточно. С каждым днем Альгейда становилась все бледнее, все тише, все прозрачнее. Было видно, что тоскует она по Робину даже больше чем старый Хэб.
А старик, верно, чокнулся от горя! Он каждый день устраивал поминки по сыну, не предпринимая, однако, попыток отомстить. Хотя это не удивительно: что он мог против обученных вооруженных благородных воинов? Ничего! А Альгейда медленно умирала, и я ничем не мог помочь ей. Только горячей молитвой, кою и возносил ежеутрене и ежевечерне. Как я просил оставить Альгейде жизнь! И я был услышан. Господь наш, царь небесный Иисус Христос и все святые угодник сжалились надо мной, и не остались глухи к моим мольбам…
Нет, я и раньше знал, что не слишком-то везучий, и что ко мне можно смело отнести прозвище нашего последнего короля1, но чтобы так!.. Господи! Зачем ты вынул эту мразь, этого выродка — молодого Хэба из петли и воскресил! Чем согрешил я, господи, что ты караешь меня столь немилосердно?!!
На него наткнулся наш дозор, сидевший в засаде на дороге. Сначала Робина не узнали, потому, как одежда на нем была самая, что ни на есть бесовская, да и шел он так, словно впервые оказался в Шервудском лесу. Чтобы привлечь его внимание, дозор пустил несколько стрел, но Хэб-младший оказал такое яростное сопротивление, что Эльфера Лысого приволокли в лагерь изрядно охромевшим, и ему еще повезло, потому что Робин собирался его прирезать. К счастью для всех Билль Статли шарахнул Робина по голове дубиной и тот угомонился. Но в лагерь его пришлось нести.
Принесли его, и старый Хэб на радостях лишился последнего ума. Прыгает по поляне, точно мартовский заяц и вопит, что ангелы господни возвратили ему сына. От его воплей Робин было пришел в себя, но то что было потом. Произошло совершенно невероятное. Робин потребовал, чтобы ему вернули его кошель. В этом, собственно, не было ничего невероятного — он всегда был прижимист, этот грязный навозник, но Робин неожиданно раздал свою добычу всем. И не оставил себе даже пенни, даже осьмушки пенни! От изумления я чуть не подавился олениной. Робин сам, своей волей роздал деньги?! И плащ, подбитый лисьим мехом, продырявленный стрелами всего в шести местах?! И красивейшее, совсем новое сюрко1? И шелковую рубаху?! И щегольские туфли, шитые золотом?! Сам отдал?!! Мир перевернулся.
Но эта странность была ничто, по сравнению с остальным. Во-первых, этот «Робин» начисто забыл человеческий язык, и лопотал что-то на непонятном тарабрском наречии, где на всю фразу приходилось два три ясных слова. Он махал руками, что твой аист крыльями. А уж как он пил. Как он пил!!! Кубок за кубком он пил драгоценное бордосское так, словно это была вода. Даже не икая, не рыгая, и не отдуваясь! Пречистая дева Мария, тут дело нечистое.
Но тут мне стало не до удивления, потому что Альгейда наконец разглядела причину поднявшегося на поляне шума и бросилась к своему «замечательному» Робину со всех ног и повисла у него на шее. Она шепчет ему на ухо, как она любит его, как не верила в его смерть, как ждала его. Ну хорошо же, Робин Хэб! Еще посмотрим, надолго ли ты воскрес!..
Следующее утро выдалось нелегкое — гуляли мы знатно. Хэб велел выкатить даже те бочки, которые мы собирались продать знакомому купцу — Исааку из Йорка. Ах Альгейда, милая Альгейда… За что ты так со мной, рыжая красотка?.. Ушла со своим Робином и всю ночь была с ним. Будь ты проклят, Робин Хэб! Будь прокляты все эти взвизги, крики и стоны страсти, что я был принужден слушать до тех пор, пока вино и эта. как ее?.. девка из Сайлса, пришедшая к нам со своими родичами, не заставили меня забыться в тяжелом сне.
Да, это ревность. Да, все возненавидят меня, но сегодня все должно свершиться! Раз и на всегда! Меч мой всегда при мне. Я встал и пошел искать этого выродка. И нашел.
Его отец уже начинал отчитывать своего отпрыска! А тот, вместо того, чтобы высказать своему отцу, что тот старый козел, похотливый хряк и пустоголовое ничтожество даже не сопротивляется! Так, лопочет что-то, на своем непнятном наречии, но зло, а. примирительно?! Это Робин-то — примирительно?!! Да не может быть. Да это не он!!!
Хэб, должно быть, тоже что-то заподозрил. А потому и решил проверить Робина стрельбой из лука. У нас лучше Робина луком владеет только Билль Статли, но и молодой Хэб — лучник был хоть куда! Не уступал валлийским наемникам. И вот теперь испытание.
А Робер-то и рад. Как?!! Еще и плюется?! Лук, видите ли, ему не нравиться. Что?! Ты это мне?! Святой Клемент, дай мне вынести это оскорбление, а не броситься на него прямо здесь! Послать меня за своими грязными вещами, будто какого-то раба или виллана?!! Да я.
Стоп! А почему ты не оскорбил меня? Почему не назвал «саксонским щенком норманнских псов»? И обратился ко мне, пусть на своем, никому непонятном языке, но нормально, а не как обычно: «Эй ты, благородный козел!»
Господь моя крепость! Святая Катарина! Спаси меня, раба божьего!..
Дьявол! Нет. Колдун! Только черный колдун, слуга духов холмов и прочих фэйри, мог договориться с дьяволом не только о жизни, но и подарке! Это что за?.. Что это, господи?.. Уродливая коряга с дырами. это — лук? Это — не лук! Это чертов лук!..
Царю небесный! Вы гляньте! Попал. Да не один раз, а три! Бьюсь об заклад: никто ни в Мерсии, ни в Нортумбрии. да что там — в Нортумбрии! В целом свете никто не сможет так точно и так быстро вогнать три стрелы! Ни за что и никогда!!!
Хэба увиденное даже не смутило. Он продолжил игру. Теперь и с яблоком на голове. Иногда, Робин рисковал стрелять в яблоко, лежащее на голове родного отца. В последний момент, старый Хэб, повинуясь знаку молодого, резко нагибался, и стрела пронзала яблоко, летящее к земле. Иногда. Но тут. Робин, явно рисуясь, закрыл глаза, и всадил стрелу в яблоко, лежащее на голове своего отца вслепую! Тот даже пригнуться не успел.
Я все понял, сволочь, черная душонка! Ты так испугался встречи с создателем и расплаты за свои грехи, что продал душу дьяволу! Твой лук из ребра самого Люцифера, и теперь ты получил еще и признание банды, которого и без того было в избытке. И конечно же мою Альгейду! А вот не отдам! Никогда не отдам!!
Собака! Как же тебе не попасть, если тебе сам черт в глаз залез и куда метить показывает. Собака. Опять пьянка? Ну ладно. Если вино еще есть, то можно и повторить. Что ты там орешь, Хэб? Что это твой сын? Ты глаза, что ли потерял?! Конечно, это твой сын! Только теперь еще и сын дьявола! Сукин сын!..
Несколько следующих дней прошли как-то странно. Сколько раз мы с Робином пересекались глазами, сколько раз я заступал ему дорогу, но он всегда смотрел на меня, как. как на своего! Не капли презрения! Ни намека на вызов! Ни малейшей обиды! Даже рука не поднимается убить его. Будто и не он совсем. Повадки другие. Он даже ходить стал иначе. Раньше он ходил по поляне и по лесу так, словно все должны уступать ему дорогу, а теперь. Теперь он ходит, словно насторожившийся волк. Будто все время охотится. А с Альгейдой. Раньше бывало он и покрикивал на нее, и тумака мог дать. А сейчас. Сейчас он с ней нежен и заботлив, точно он — не он, а ее родная мать! Не-ет, тут дело нечисто.
Хэб вновь пошел на вылазку. Ну конечно. Вино кончилось можно и побегать. Взял с собой Робина, Статли и еще десяток. А меня оставил на поляне. Сказал, что нельзя оставить лагерь без пригляда хоть одного хорошего воина. Решил лестью скрыть свою тревогу за исход нашей возможной стычки со своим «сыночком». Бедный Хэб! Ему ведь даже не объяснишь, кого он пригрел на своей груди.
— .Альгейда, можно поговорить с тобой?
Она обернулась, посмотрела мне в глаза. И в ее взгляде я не увидел не то, что любви, а даже того сострадания, которое видел раньше!
— Что тебе, Энгельрик?
Какая же она все-таки у меня красивая! Как прекрасны ее губы, как стройны ноги, как соблазнительно выглядывает из выреза грудь. но. что это у нее в ложбинке меж грудей?! Нет!..
— Ты зачем взяла его кольцо? Это знак дьявола, это — его печать! Брось его! Скорее!!
— Нет! — Альгейда чуть не плачет. — Когда за ним придет дьявол, я оденусь в его одежду и покажу кольцо. Тогда он заберет меня, а Робин будет жить. Я живу только для него! Уйди! Оставь меня, не прикасайся ко мне!!
Вот так вот. Всего несколько фраз и я понял, что она уже не будет меня любить, пока на моем пути есть этот мерзкий червяк. Все решиться завтра. Завтра!..
.Кто смеет меня так рано будить? Чего? Какая тренировка! Прочь! Не сметь!..
Убью того, кто посмел кинуть меня на середину поляны. Робин. И что ты предлагаешь делать? Бегать? Э? А это что такое? От-жима-ние. Забавно. И что? А ведь трудно это. Достаточно трудно. Многие выдыхаются. Сколько я лестных слов слышу в его адрес. Но. с ним явно что-то не то. Обычно он бы избил любого, кто осмелился бы сказать такое.
Что? Ты опупел? Еще бежать? Боже, смилуйся над нами!
А мужики-то уже говорят меж собой, будто сбежал Робин из самого пекла и принес нам силу и мощь. Как же. Не Роб это. Может и был наш прошлый предводитель на рогах у дьявола, только это — не он! Может Хэб по молодости еще себе сыночка сделал? Говорят, ходок он был. До сих пор от него наши девушки лагерные тащатся. А жены я у него и не видел. То ли родами умерла, то ли норманн какой убил. Слухи-слухи. Хотя я, пожалуй, скорее готов поверить в рогатого и нечистого, чем в этого гада который изображает из себя Роба.
Наконец это издевательство кончилось. И к «Робину» тут же подскочила Альгейда. НЕНАВИЖУ! Чтобы не видеть и не слышать всего этого, я пошел в лес. Может, до чего- нибудь и додумаюсь. Строить коварные планы не люблю, но раз уж враг силен, придется думать.
— Энгельрик?
Я вздрогнул от неожиданности. Вот и пришел тот самый момент, когда надо поговорить и понять кто же или что же он такое? А не получил ли он в пекле всепрощение, и теперь горит желанием сочетать нас с Альгейдой законным браком? Вряд ли, скорее он меня сейчас застрелит за Альгейду и за мою любовь. Но я-то тебе так просто не дамся, слуга тьмы!..
— Энгельрик, слушать. Я хотеть тебя изготовить командир. Ты учить парни меч.
Что? Он просит меня потренировать наших, вместо того чтобы сразу дать по морде?
Я правильно понял его ломаную речь? Интересно, в какую игру это он играет?
— Мне ничего не надо от тебя, колдун! — я постарался как можно грознее ответить и невзначай кладу руку на меч.
— Для что ты звать я колдун? Разве ты видеть хоть одна раз я колдовать?
По-моему он изображает из себя юродивого. А если он не играет? Но все равно: не
настоящий ты Робин! Тот бы уже хладнокровно вонзил в меня тело стрелу, а потом бы еще и похвалялся, как ловко прикончил «благородную шавку»!.. Так, если через минуту он не начнет хоть что-то делать, я сам его убью. Рука уже стискивает рукоять меча до тихого хруста костяшек:
— А кто же ты, если не колдун? Ты посмотри на себя! Джильберт рехнулся от горя, когда Робина повесили, и теперь готов любого, мало-мальски похожего принять за своего сына! Но ты посмотри на себя! Какой ты Робин? Ты не умеешь говорить, ты стреляешь из лука как сам дьявол, на тебе колдовская одежда! Кто же ты, если не колдун?!
Стоило бы добавить, что я его презираю, и хочу перерезать глотку, и сам дьявол не спасет его.
— Послушать, Энгельрик. Я не быть колдун. Я быть человек, как ты или Хэб.
— Еще скажи, что ты — Робин Хэб!
— Нет. Я не быть Робин Хэб. Я быть Ромэн Гудкхой. Я прийти далеко. Из там, — взмах руки куда-то на восход. — Там носить такой одежда, как на я. Там говорить как я. Там мой дом. Там Лоуксцевоу.
Ах ты!.. Так вот оно что! Значит, я был прав. Это еще какой-то сын Хэба. Ну ладно. Это уже лучше. Но я тем более не отдам Альгейду какому-то проходимцу.
— Как же тебя угораздило попасть к нам, Ромэн Гудкхой из Лоуксцевоу? Зачем ты к нам попал?
— Это очень долго говорить, Энгельрик. Я не все знать, как назвать. Сначала — много вода, потом — много земля. Долго. Много. И я быть здесь.
Кажется, он говорит честно. И. душевно как-то. Вообще, он внушает доверие, в отличие от своего предшественника. Пожалуй, прежде чем ударить его мечом, я должен дать ему хотя бы высказаться.
— Альгейда. Она знает, что ты — не Робин?
— Я-а… Алька — знать. Только она думать, я знать дьявол. Я платить за быть здесь душа, иметь лук, иметь сила, иметь уметь убить рыцари.
Ничего-ничего. Так думает весь наш лагерь. Стоп! Как ты сказал?!
— Она знает, что ты — не Робин, но все равно. с тобой?
Наверное, мои глаза выдали меня. Чувствую, как в уголках собирается крупная слеза. Стараясь не подать вида, я смахнул её с лица, словно отогнал муху, но, должно быть, не осторожно. Он подошел ко мне и вдруг обнял за плечи, начиная что-то объяснять:
— Слушать, я не иметь обещать ты Альгейду. Она так решать, она иметь право решать. Но пусть мы быть друзья. Я не стать убивать тебя, если Альгейда решить по- другому. Если ты уметь отбить ее у я — отбить!
У меня от его слов даже рот открылся! Мерзавец! Подлец! Да как он смеет?!!
— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — я схватился за меч, готовясь выдернуть его и пронзить этого негодяя! Пусть больше он не причинит боли и горя. Никому.
Но Робин и не думает отступать:
— Ты не понимать. Я любить Альгейда с так сила, что если с ты она быть счастье много чем с я мало — пусть идти к ты! Если с ты счастья много, а с я — мало, пусть с ты!
Как это? А-а-а. Не может быть!… Так не бывает!!!
Я опустил глаза. У меня не укладывалось это в голове. Не может такого быть. Я не правильно его понял.
— Ты сейчас сказал правду? — голос предательски задрожал. — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить? Верно? — он кивает. — Послушай, Ромэн, ведь ты, наверное, еще не знаешь, что я — не из вилланов. Я сын и наследник сэра Ли из Вирисдэля. Я убил на поединке Франсуа Тайбуа. Племянника Гая Гисборна, знатного норманна. Люди Гисборна набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца мне возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старого Хэба.
— А ты дружить с настоящий бывший Робин?
Я слегка замялся. Ладно. Придется рассказать, ведь все равно узнает:
— Извини, Ромэн Гудкхой, но. Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда.
И я сбиваюсь и опять опускаю глаза. Наверное стоило было бы уйти чтобы не позориться но что-то тянуло меня к этому Ромэну.
— Я хотеть быть ты друг, Энгельрик. Ты хотеть быть я друг?
Он протягивает мне руку. Странный жест. Древний жест. Один монах, который пытался научить меня грамоте, рассказывал, что в древности, предлагая дружить или просто здороваясь, люди протягивали вперед правую руку, показывая, что в ней нет оружия. Откуда же ты, Ромэн Гудкхой? Я прижимаю его руку к своему лбу, как принято у нас, благородных саксов, кладу ему свою правую руку на лоб и быстрой скороговоркой произношу старинную формулу дружбы, добавив в нее своего святого покровителя:
— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Ромэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что ты разрешишь мне возжелать! Отныне, я — твое плечо, Ромэн Гудкхой! Будь уверен во мне!
— И ты верить я. Я нет предать, нет бросить, нет оставить один ты. А если ты уметь дать Альгейда много счастья чем я, и она быть с ты — пусть быть так!
Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день, я уже тренировал парней и общался с Робином на равных. Все-таки он настоящий Роб, а не та сволочь, которую, должно быть уже расклевали виселичные вороны. Он не умел любить так как Ромэн.
И все те шутки про дьявольщину я стараюсь пресекать. Он не продавал душу, а умножил её в себе.
Г осподи, помилуй его, ибо он добрый человек и явно благородного рода. Пресвятая дева Мария, храни его, нашего Робина Гудкхоу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *