Квадрат Малевича

Казимир Малевич - "Черный квадрат" Прозвенел звонок. Визгливо скрипнула ржавыми петлями дверь, щелкнул замок. Шаги конвоира неторопливо удалялись в другой конец коридора: двадцать один, двадцать два, двадцать три…. Снова скрежет и щелчок. И снова тишина.
Я убрал руки из-за спины и выпрямился; привычно окинул взглядом камеру, не надеясь, впрочем, увидеть в ней ничего нового. Облупленные темно-зеленые стены, пол, выложенный треснувшей, почерневшей от грязи и плесени плиткой, и одинокое окошко с решетками, длинное и узкое. Облезлые нары, скрывающие дальний угол – вот, пожалуй, и все. В предыдущей камере, по крайней мере, было с кем поговорить, благо, статус или, как здесь говорят, масть позволяла мне делать это. А тут, в «обиженке», куда я загремел после попытки сбежать во время прогулки, моими собеседниками могли быть разве что тараканы и клопы.
Я поднял руки и посмотрел на запястья, на которых уже наливались синяки от наручников. Статья сто пятая – убийство; сто шестьдесят вторая – разбойное нападение; сто тридцать первая – изнасилование; двести двадцать вторая – незаконное хранение оружия. За все эти «подвиги» мне предстоит провести в этих стенах почти четверть века. А ведь вместо этого я мог бы сейчас сидеть где-нибудь в кофейне, прихлебывать горячий эспрессо и размышлять о да Винчи, Боттичелли, Микеланджело… Иероним Босх - "Семь смертных грехов и четыре последние вещи"
Какая нужда могла заставить студента культурологического факультета ***ГУ пойти на все эти преступления? Самое странное, что для меня это тоже было загадкой. Причины, толкнувшие меня в пучину беззакония, растворились в недрах утомленного мозга практически бесследно. Деньги, адреналин, слава… «Тебе слабо, ты не мужик»…. К этому стремятся люди. Это теперь в цене. Уже в который раз за этот год я, угрюмо мотая головой, буркнул себе под нос:
— Куда катится мир…
Сделал пару шагов вглубь камеры. Пару шагов влево, потом – вправо. И вдруг словно провалился.
Маленькие квадратики света, льющегося через окно в камеру, удлинились, и солнечные лучи стали острыми, как иглы. Пол и стены слились в бесконечную темную ленту, а закопченный потолок с невероятной скоростью поехал куда-то вверх. Черт возьми, с каких пор я начал падать в обмороки? Или мне что-то подсыпали в еду?..
Отчаянно борясь с земным притяжением, ставшим вдруг таким непреодолимым, я поднялся с пола и встал на четвереньки, ощупывая дрожащими пальцами твердую поверхность. Я внезапно осознал, ощутил пространство вокруг себя, так, словно оно было частью моего организма.
Эти облезлые стены, каждая метра по три шириной, нависли надо мной, готовые схлопнуться в любую секунду. Плитка на полу источала тьму, и по этому черному холсту, будто ослепляющие молнии, расползалась мелкая сеть мыльно-серых кракелюр. Пытаясь избавиться от наваждения, я поднял глаза – и застыл.
Мне мерещились людские фигуры. Белые пятна в осколках краски, узоры и полустертые рисунки, оставленные на стенах предыдущими «обиженными», складывались в образы, которые когда-то воплотил на одной из своих ранних картин Иероним Босх. Из-за спины, скрывая от меня дверную решетку, злорадствовала Смерть; слева, дразня безоблачной лазурью вольного неба, смотрел на меня Страшный Суд; справа серел унылый и безнадежный пейзаж Ада; а прямо передо мной, в золотой раме, отлитой из солнечного света, радостно переливалась картина Рая. Едва ли соображая, что я делаю, я потянулся к пестрому образу, но прежде, чем моя рука коснулась его, он вдруг потускнел, сжался, полыхнул и исчез, осыпавшись на пол невесомыми пылинками.
«Семь смертных грехов и четыре последние вещи» — кажется, так называлось это полотно. И одной из этих вещей я, похоже, лишился, едва только мне пришла в голову роковая мысль променять культурологию на более, как мне тогда казалось, выгодное занятие.
Стены давили, камера как будто уменьшалась в размерах. Я стоял на коленях на грязном полу, беспомощно хватал ртом воздух, а в гудящей голове бешеным потоком проносились мысли. Мелькали перед глазами лица людей, павших жертвами моей бессмысленной алчности. В стуке крови в висках слышались отголоски воплей и мольбы о помощи. Я, как Раскольников, медленно пожирался собственной совестью, не в силах заткнуть ей пасть или попытаться вырваться из ее цепких объятий. Взгляд скользнул по стенам и бессильно упал на пол: четыре последние вещи, четыре грани, четыре стороны…. Подо мной – Черный Квадрат Малевича, воплощение пустоты и отчаяния. Замкнутое пространство, к центру которого я пригвожден запоздалым раскаянием, словно мертвый жук – булавкой.
…Голова пошла кругом, мир позеленел. Меня качнуло, конечности подкосились, и я упал без сознания в заплесневелый мрак.

Автор: Чернышова Марина Вадимовна.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *